БЕРЁЗИН ПАВЕЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Этим вопросом задаются все мои коллеги, близкие и знакомые. Признаюсь, я и сам не знаю, почему так проникся чувством уважения и ответственности именно к этой нации.
Видимо, меня с ней что-то сближает. Так получилось, что я немного владею тюркскими языками, к которым относится и киргизский. А мои клиенты, как правило, неплохо знают русский: он является вторым государственным языком для Киргизии. Так и об-щаемся: я — на ломаном киргизском, а мои подзащитные — на слабом русском.

После развала Советского Союза Республика Киргизия осталась на краю нашей общей Родины, не имея ни газа, ни нефти. К тому же часто происходящие «революции» добили и без того слабую экономику этого государства. В результате оно превратилось в бедную республику с низким уровнем жизни населения. Оттого уже традиционными стали приезды киргизов на заработки в Россию. Скромные по нашим меркам деньги гастарбайтеры отправляют домой, и их семьи могут какое-то время продержаться, так как цены на основные продукты питания, производимые в Киргизии, гораздо ниже российских. Так и живут: одни работают в нашей стране, другие растят детей и содержат стариков у себя на родине.
В конце девяностых Россия предоставила гражданам Киргизии возможность приобретения российского гражданства в упрощенном порядке. Это позволило им влиться в нашу страну и безболезненно интегрироваться в ее экономическую формацию, заняв свою нишу в трудовой и деловой среде. Количество таких граждан в России, по разным подсчетам, достигло 350 тысяч человек.
Однако в 2012 году Соглашение между Российской Федерацией и Республикой Киргизией об упрощенном порядке приобретения гражданства для постоянного проживания и выхода из прежнего гражданства прекратило действие. В результате, как говорится, кто не успел, тот опоздал. И тысячи людей из Киргизии все так же продолжают прибывать сюда, но уже наравне с остальными трудовыми мигрантами из Средней Азии.
Кто-то находит себя на трудовом поприще, а кто-то ищет себе применение в криминальном мире. Последние, столкнувшись с законом, становятся моими клиентами. Для их защиты я использую разные методы, исходя из конкретной обстановки и обстоятельств дела.
Так, недавно мне довольно нестандартным путем довелось защищать киргиза, обвиняемого в совершении преступления за умышленное причинение легкого вреда здоровью (ст. 115 ч. 2 п. «а» УК РФ). Потерпевший — гражданин одной из среднеазиатских республик — наотрез отказывался от примирения сторон.
Для суда мной были подготовлены переведенное с киргизского языка на русский письмо, содержащее просьбу о прощении от моего подзащитного в адрес потерпевшего, а также внушительный материал, характеризующий доверителя с положительной стороны.
В частности, письма от омбудсмена Киргизии, консула
Посольства Киргизии в России и общественной киргизской организации, по своей сути являющейся киргизской диаспорой. А представитель духовенства сам изъявил желание помочь моему клиенту и обратился с таким же письмом в адрес суда. Мной были также собраны подписи в поддержку обвиняемого от его земляков. Все это, включая возмещенный моим доверителем вред потерпевшему, оказало на последнего положительное воздействие: в суде он отказался от претензий к подсудимому и попросил прекратить уголовное дело в связи с примирением сторон. Суд с нашей позицией согласился.
Чтобы дать некие напутствия киргизам, предостеречь их от возможных ошибок, я веду рубрику «Наставления адвоката» в газете «Нур», где отвечаю на вопросы читателей. Кроме того, совместно с главным редактором этого издания мы работаем над новой рубрикой «Ищу тебя». Наша цель — поиск пропавших граждан Киргизии, приехавших на заработки в Россию, но по тем или иным причинам переставших поддерживать связь с родными. Родственники обращаются в посольство, а его сотрудники — в газету, где публикуются фотографии и сведения о пропавших людях.
Первые результаты в этой области уже есть. Так, с помощью издания нашлась девушка Сауле Джану- закова, которая считалась пропавшей на протяжении года. Интересно, что она находилась в соседнем от Посольства Киргизии здании, где работала риелтором.
Она и не догадывалась, что ее кто-то разыскивает на родине.
А недавно мне позвонила девушка из Турции, которая молила о помощи. С ее слов, с марта она находилась в сексуальном рабстве. В Турцию она приехала по рекомендации работать сиделкой, однако, как это часто бывает, попала совсем не к тем людям — к держателям притона, у них ее выкупил один из клиентов. Через сотрудников Посольства Киргизии в Москве и Стамбуле девушке удалось помочь, и сейчас она уже дома.
Стоит сказать, что и журналистская практика, и общение в консульском отделе с простыми киргизами, и опыт адвокатской работы служат слагаемыми моего успеха. Для адвоката главное — результат, а методы каждый выбирает сам.

БЕРЁЗИН ПАВЕЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Автор статьи приводит ряд аргументов и суждений, доказывающих, что обращение адвоката к специалистам в области права в большинстве случаев способствует более эффективной защите прав и законных интересов граждан, выступающих в качестве процессуальных субъектов уголовно-правовых отношений — таких как подозреваемый (обвиняемый) и потерпевший.

LEGAL CONCLUSION OF A SPECIALIST AS AN EFFECTIVE MEANS OF PROOFING IN CRIMINAL PROCEEDINGS

The author of the article cites a number of arguments and judgments proving that the appeal of a lawyer to legal specialists in most cases contributes to more efficient protection of the rights and legitimate interests of citizens acting as procedural subjects of criminal law relationships — such as the suspect (accused) and the victim.
Key words: expert opinion, legal proceedings, stages of the criminal process, judicial investigation.

В современном мире положение о неукоснительном соблюдении предписаний закона при расследовании уголовных дел по праву возведено в ранг основополагающих идей и конституционных принципов. Еще знаменитый древнеримский юрист, провозгласивший в свое время приоритет естественного права перед позитивным, Домиций Ульпиан справедливо утверждал, что «лучше оставить преступление безнаказанным, чем осудить невиновного».
Вполне очевидно, что данное утверждение упомянутого автора и в настоящее время должно являться квинтэссенцией юридической мысли, которой должны быть пропитаны как уголовное и уголовно-процессуальное законодательство, так и правоприменительная практика. При этом, основной вектор развития всей системы правосудия должен быть направлен именно на защиту прав и законных интересов человека и гражданина — не только потерпевшего, но и подозреваемого (обвиняемого).
Ныне действующее уголовно-процессуальное законодательство, очевидно, под «предлогом» непримиримой борьбы с преступностью и «тайны следствия», к сожалению, сложилось таким образом, что сравнение административного ресурса, которым наделяются сторона защиты и сторона обвинения, является далеко не в пользу защиты. Как показывает практика, на протяжении долгих месяцев адвокат, в соответствии с уголовно-процессуальным законодательством, правомочен лишь ограждать своего подзащитного от нарушения его прав только на момент проведения с последним тех или иных процессуальных действий. В то же время, доказательственная база, формирование которой не требует непосредственного присутствия подзащитного, по сути, к сожалению, во многом остается бесконтрольной. Время от времени это становится благодатной почвой не только для фальсификаций доказательств по делу, но и заведомо для следствия не верной юридической оценки расследуемого события. При этом, к большому сожалению, усугубляет данную ситуацию существенные ограничения в полномочиях, начиная с 2011 г., такого надзорного ведомства, каким является прокуратура. И если порядок предварительного следствия, осуществляемого подразделениями полиции еще как-то прокуратурой отслеживается, то аналогичная работа следственного комитета вневедомственным контролем и надзором, по сути, не обременено.
Данная ситуация, очевидно, не самым лучшим образом сказывается на эффективности работы адвокатов, остающихся один на один со всей государственной репрессивной «машиной».
Вместе с тем, даже при такой не самой оптимистичной картине, в системе правосудия в арсенале российского адвоката имеются достаточно эффективные средства решения своих профессиональных задач, к которым, по не совсем понятным причинам, крайне редко прибегает адвокатское сообщество, а именно: обращение к помощи специалистов, преуспевших в научных изысканиях тех или иных отраслей права.
Как известно, в апреле 2017 года по инициативе Президента РФ в действующее уголовно-процессуальное законодательство внесен ряд дополнений и изменений, согласно которым, доказательственное значение заключения специалиста по своей юридической силе, по сути приравнивается к заключению эксперта (Федеральный закон от 17.04.2017 N 73-ФЗ). Вполне очевидно, что уже только на этом основании следует признать заключение специалиста весомым аргументом в отстаивании интересов подзащитного. Поскольку такие заключения вооружают адвоката мощными весомыми доказательствами по делу.
Общеизвестно, что понятие «доказательства» в уголовном праве сформулировано в части 1 статьи 74 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации: «Доказательствами по уголовному делу являются любые сведения, на основе которых суд, прокурор, следователь, дознаватель в порядке, определенном настоящим Кодексом, устанавливает наличие или отсутствие обстоятельств, подлежащих доказыванию при производстве по уголовному делу, а также иных обстоятельств, имеющих значение для уголовного дела».
Частью 2 статьи 74 УПК РФ очерчен круг сведений, способных выступить в качестве доказательств по уголовному делу:
1. показания подозреваемого, обвиняемого;
2. показания потерпевшего, свидетеля;
3. заключение и показания эксперта;
3.1заключение и показание специалиста;
4. вещественные доказательства;
5. протоколы следственных и судебных действий;
6. иные документы.
Таким образом, по смыслу статьи 73 УПК РФ, доказательствами могут являться любые сведения, необходимые для установления обстоятельств, подлежащих доказыванию в уголовном деле, либо иные обстоятельства имеющие значение для уголовного дела. Доказательства, в свою очередь, должны отражать сведения о:
— событии преступления (времени, месте, способе и других обстоятельствах совершения преступления);
— виновности лица, форме вины, мотивах; обстоятельствах, характеризующих личность обвиняемого;
— обстоятельствах, исключающих преступность и наказуемость деяния;
смягчающих и отягчающих наказание совершившего преступление;
— характере и размере вреда, причиненного преступлением;
— обстоятельствах, влекущих за собой освобождение от уголовной
ответственности и наказания;
— обстоятельствах, подтверждающих, что имущество, подлежащее конфискации в соответствии со статьей 104.1 Уголовного кодекса Российской Федерации, получено в результате совершения преступления, или является доходами от этого имущества, либо применялось или предназначалось для использования в качестве орудия, оборудования или иного средства совершения преступления, либо для финансирования терроризма, экстремистской деятельности (экстремизма), организованной группы, незаконного вооруженного формирования, преступного сообщества (преступной организации);
— обстоятельствах, способствовавших совершению преступления.
Все вышеперечисленные сведения и обстоятельства, имеющие важное значение для юридической оценки произошедшего, в обязательном порядке должны быть исследованы, прежде всего, с точки зрения их достоверности и легитимности. Как предписывает Закон, такие исследования и оценка доказательств судом должен осуществляться лишь в их совокупности. Все отмеченное вовсе не означает, что оценку доказательств не могут давать иные непосредственные участники уголовного процесса, наделенные соответствующими процессуальными полномочиями и выполняющие свои специфические задачи в данном процессе. В частности, речь в данном случае идет о стороне защиты. При этом, уголовный процесс предусматривает как досудебную, так и судебную стадии. Соответственно и доказательства могут быть добыты и исследованы на любой из упомянутых стадий. Такие доказательства имеют равный процессуальный статус, хотя и различаются по своей сути.
В уголовном процессе сбор доказательств о виновности лица, совершившего преступление, как известно, лежит на стороне обвинения, то есть, на органах дознания и предварительного следствия. Однако, органы дознания и следствия единообразно толкуют понятие сбора необходимых доказательств, подтверждающих виновность, и почему-то только через обязательное привлечение лица, задержанного или подозреваемого в совершении преступления. Тем самым, игнорируются основополагающий принцип Конституции Российской Федерации — Презумпция невиновности (статья 49).
Привлечение лиц, подозреваемых или причастных к совершению преступления, к уголовной ответственности без весомых доказательств их виновности становится регулярной практикой, к большому сожалению. И исправить что-либо, после того, как лицо задержано, ему предъявлено обвинение, и обвиняемый заключен под стражу, практически ничего не возможно. Сталкиваясь со столь явными нарушениями, профессиональные защитники пытаются противопоставить указанному беззаконию процессуальные действия в виде жалоб, которые вновь попадают к судебному или прокурорскому сообществу, где, как нам известно, в лучшем случае «своих не бросают», а в худшем – просто оставляют без движения доводы защитников.
С точки зрения уголовного процесса, сторона защиты может применять имеющиеся иные возможности, предусмотренные уголовно-правовым законодательством Российской Федерации. В совокупности с различными жалобами и ходатайствами это должно приводить к видимой и ощутимой позиции стороны защиты в уголовном процессе. Ведь достижение правового приоритета и есть основа принципа равенства сторон в судопроизводстве.
Таким фактором равновесия сторон в уголовном процессе может быть — привлечение адвокатами специалистов в области права. Несмотря на общедискуссионный характер такого суждения, в то же время, по убеждению автора данной статьи, привлечение к оценке доказательств, собранных органом предварительного следствия, не редко высвечивает несостоятельный характер таких доказательств. Отмеченное, в свою очередь, значительно снижает число необоснованных обвинительных приговоров, выносимых судами. Все отмеченное, на практике заставляет все чаще и чаще сторону защиты прибегать именно к помощи специалистов в области права, имеющих, как правило, ученую степень кандидата либо доктора юридических наук.
Соответственно, постановка круга конкретных вопросов перед специалистам, очерчивающих особенности предмета исследования, является залогом успеха адвоката в части отстаивания прав и законных интересов подзащитного в уголовном судопроизводстве.
С точки зрения полемики, в использовании заключений специалистов при доказывании, следует подчеркнуть, что в современном уголовно-правовом медиа пространстве данный вопрос уже неоднократно ставился не только автором настоящей статьи. История данной юридической проблемы берет свое начало еще с конца XIX начала XX веков. Ее отражение можно найти в трудах известно ученого доктора права — Леонида Евстафьевича Владимирова (1844-1912). Названный автор с весомыми аргументами убедительно доказал необходимость проведения экспертиз при доказывании в уголовном процессе. Л.Е. Владимиров раскрыл проблемы доказывания и определил основные методы доказательства в уголовном праве, что еще раз говорит о значимости таких вопросов как в эпоху становления правовых институтов, так и в современном правовом пространстве.
Внедрение в практику уголовного судопроизводства правовых экспертиз закрепил в своем Постановлении от 16.03.1971 г. за №1 «О судебной экспертизе по уголовным делам» Пленум Верховного Суда СССР, который в
части 1 постановления указал на необходимость обращения внимание судов на правильное и наиболее полное использование достижений науки и техники, с целью всестороннего и объективного исследования обстоятельств уголовного дела путем производства экспертизы во всех случаях, когда для разрешения возникших при судебном разбирательстве вопросов требуются специальные познания в науке, технике, искусстве или ремесле. Востребование специальных познаний в правовом аспекте при доказывании в уголовном процессе, как видим, весьма актуальны и в настоящее время. Хотя современное уголовно-процессуальное, как в прочем и уголовное законодательство Российской Федерации, не раскрывает по своей сути понятие «специальные познания», подразумевая профессиональные исследования в возникших вопросах, подлежащих разъяснению или «специальные знания». Современный Пленум Верховного суда Российской Федерации 21.12.2010 г. в своем Постановлении за № 28 «О судебной экспертизе по уголовным делам» расширил правовые возможности негосударственных экспертов, привлекаемых как судами, так и другими участниками уголовного судопроизводства. В этой связи, в свете правовой равнозначности всех участников уголовного судопроизводства не стоит сводить обращения к научным специалистам исключительно к компетенции следователей и судей, так как определение установления истины и уточнение квалификации совершенного деяния способствует общей задаче уголовного судопроизводства. В современном правовом видении термин «специальные познания» используется равнозначно по своей сути с термином «специальные знания», на который ссылает уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в статье 57 – «Эксперт — лицо, обладающее специальными знаниями и назначенное в порядке, установленном настоящим Кодексом, для производства судебной экспертизы и дачи заключения.» Так или иначе, дополнительное доказывание в уголовном процессе с привлечением специалиста в той или иной научной области может быть использовано как всеми участниками уголовного судопроизводства в целом, так и адвокатами в частности. Это повышает качество защиты, с возможностью применения различных необходимых и не запрещенных законом методов и способов защиты, одним из которых является привлечение специалиста в области права. На это ссылает также часть 2 статьи 195 Уголовно-Процессуального Кодекса Российской Федерации, указывая что: «Судебная экспертиза производится государственными судебными экспертами и иными экспертами из числа лиц, обладающих специальными знаниями». Указывает также Пленум Верховного Суда Российской Федерации в своем Постановлении от 21.12.2010 г. за № 28 «О судебной экспертизе по уголовным делам», разъясняя в частности понятие «иных экспертов, из числа лиц, обладающих специальными знаниями» — эксперты негосударственных судебно-экспертных учреждений, а также лица, не работающие в судебно-экспертных учреждениях. Таким образом, в правовой среде имеет место быть не просто суждение специалиста права, но и реальное судебно-правовое заключение, обладающее всеми возможными основаниями для доказывания в уголовном судопроизводстве, выданное специалистом, статус которого закреплен законом.
С учетом мнения эксперта или специалиста в области права, у стороны защиты возникает дополнительные аргументы в обоснования позиции в защите лица, привлекаемого к уголовной ответственности, в том числе и незаконно, действия которого были квалифицированы с учетом поверхностного и «шаблонного» отношения следователей (дознавателей) к расследованию уголовного дела. «Палочная система», перешедшая по наследству из советских времен, в настоящее время к великому сожалению, бурно процветает на ниве уголовного судопроизводства, вовлекая в свои ряды все больше сторонников, из-за действий которых, наша уголовно-правовая система страдает «синдромом непрофессионализма», унося в пучину неправосудных решений судьбы людей. Вот в этом и кроется основная проблема поверхностного и невнимательного отношения при квалификации преступных действий, а также самого понятия «доказательства» органами дознания, следствия и судом.
Правильная квалификация в уголовном деле – это назревшая проблема, решение которой требует внимания, как со стороны законодателя, так и правового экспертного сообщества. Множество научных работ известных корифеев права и малоизвестных авторов, посвященных этой теме подталкивает на необходимость использования специальных научных знаний и, как результат, – привлечение специалистов для проведения правовых экспертиз. Однако, правовые ограничения, которыми подвергнуты участники уголовного процесса, в частности защитники, сводят либерально-правовые идеи к «нулю», так как, нередко, суды не принимают во внимание заключения специалистов или экспертов, привлеченных стороной защиты в уголовном деле, указывающих на иную точку зрения, отличную от мнения суда. А базовая компетенция следователей просто становится основой для постановления незаконного и заведомо неправосудного судебного решения. К общему сожалению, в настоящее время статистически зафиксировано достаточное количество таких принятых, вынесенных и постановленных судебных решений. Общий уровень снижения квалификации сотрудников правоохранительной системы достиг критического уровня, при котором просто необходимо вмешательство законодателя с расширением полномочий защиты в уголовном процессе. Так, нередки случаи возбуждения уголовных дел при наличии гражданско-правовых взаимоотношений, которые влекут необоснованное принятие судебных решений. В таких случаях, привлечение специалиста в области права (эксперта) является не только логичным, но и обоснованным, раскрывающим и укрепляющим правовые и легитимные основы взаимоотношений всех участников уголовного судопроизводства. Использование специальных правовых знаний экспертом или специалистом позволяет разрешить множество вопросов при расследовании уголовного дела с его дальнейшим судебным разбирательством, вовлекая в уголовный процесс, таким образом, независимое и профессиональное мнение специалиста. Что позволяет, в дальнейшем, использовать экспертное заключение или заключение специалиста, как дополнительное доказательство позиции. А использование таких правовых возможностей делает уголовно-правовую систему независимой и справедливой в целом. Общее усилия участников уголовного судопроизводства в уголовном процессе направленны прежде всего на установление истины и правильности квалификации действий лица, совершившего преступление. что является общей и основной задачей уголовного судопроизводства. В свете чего, доказательства должны быть допустимыми, как того требует закон, собранные законными методами и указывающими на их правовую обоснованность, содержащие сведения, имеющие непосредственное значение к предмету доказывания.
По своей сути, заключение специалиста направлено, прежде всего, на извлечение сведений и установлению истины в фактах, предоставленных специалисту для их изучения. Эксперт, используя научные методы, делает свое заключение, представляет выводы на основе своего профессионального мнения. Порядок более чем ясный и очень удобный для дополнительного доказывания и обоснования позиции в уголовном процессе, достоверность которой и подтверждается выводами эксперта. Применение экспертом своих профессиональных знаний при исследовании позволяет дополнительно вскрыть те вопросы, на которые не заострялось внимание органов предварительного следствия или дознания в досудебном этапе уголовного процесса. Таким образом, именно при исследовании специалистом (экспертом) могут быть получены фактические данные, которые не были ранее известны и которые в дальнейшем могут стать весомыми доказательствами в уголовном процессе. В связи с чем, экспертное исследование направлено на выявление важных обстоятельств и фактов, с правовой точки зрения способных именно подтвердить или опровергнуть указанные обстоятельства и факты, которые, в свою очередь, имеют правовое, юридически значимое значение. Отсюда и дополнительная весомость такого важного доказательств, как экспертиза, правильное использование выводов которой позволяет раскрывать дополнительные возможности для решения целого комплекса вопросов, имеющих существенное значение для установления истины по каждому конкретному эпизоду или для решения задачи, поставленной перед правосудием в целом. То же, по своей сути, использует и специалист. Однако, уголовно-процессуальное законодательство делает различие между этими двумя субъектами права, различая их по своей сути и статусу.
Хорошо известно, что юридический статус специалиста и эксперта в уголовном процессе различаются, и весьма существенно, на что указывает нам статья 80 УПК в части 1: «Заключение эксперта — представленные в письменном виде содержание исследования и выводы по вопросам, поставленным перед экспертом лицом, ведущим производство по уголовному делу, или сторонами.», а также в части 3: — «Заключение специалиста — представленное в письменном виде суждение по вопросам, поставленным перед специалистом сторонами». Тем самым, законодатель фактически разграничил процессуальные возможности, и как говорилось выше – статус, дополнив такие процессуальные возможности заключением специалиста через его суждение, подтвердив, таким образом, применения специальных познаний. Также, законодатель расширил дополнительные возможности для доказывания через привлечение специалиста и эксперта к уголовному процессу. Но расширив процессуальные возможности для сторон уголовного процесса, законодатель не разъяснил способы их применения, что сделало привлечение эксперта или специалиста инициативой стороны защиты, подтвердив, тем самым, универсальность такого процессуального инструмента.
Необходимость привлечения эксперта или специалиста на судебном этапе уголовного процесса усиливает позицию стороны защиты в данном этапе, так как суд, оценивая доказательства (выводы эксперта или суждение специалиста), исходя из своего внутреннего убеждения, решает, считать ли доказательства истинными или ложными. В связи с чем, расширение возможности судебного расследования и принесение дополнительных доказательств в уголовный процесс, способствует наиболее тщательному разбирательству, установлению или определению виновности или невиновности лица, привлеченного в качестве обвиняемого по уголовному делу благодаря дополнительным доказательствам, какими можно считать выводы экспертных заключения или суждений специалистов. Однако, стоит понимать, что заключение специалиста является вспомогательным, поскольку его суждения, которые им были изложены в заключении, не могут носить такого категоричного утверждения, как выводы эксперта. Заключение специалиста может быть оформлено только в процессе исследования свойств объекта изучения через профессиональное умозаключение, то есть через суждение.
По своему специфическому качеству заключение эксперта и специалиста очень многогранно и затрагивает широкий спектр научных познаний, которые могут быть использованы в профессиональном исследовании. Однако, и преступления также могут совершаться при различных обстоятельствах и при разных условиях, и могут затрагивать различные сферы общественных отношений, что делает профессиональные познания в различных сферах универсальной возможностью для дополнительного доказывания.
Так как назначение экспертизы органами следствия или дознания, а также судом не является обязательным, то использование такого процессуального инструмента раскрывает дополнительные возможности для стороны защиты в уголовном процессе, применение которого повышает качество защиты, подтверждая тем самым правоспособность признака состязательности сторон.
Случаи привлечения специалистов в области права для решения задач правосудия в настоящее время, к сожалению, являются крайне редкими. Отмеченное объясняется одной простой причиной. Сторона обвинения и суд, чаще всего, со значительным «скрипом» мирятся с такой формой отстаивания прав и законных интересов подозреваемых (обвиняемых). При этом, мотивируется это тем, что все профессиональные участники уголовного процесса сами являются дипломированными специалистами в области права. Соответственно и нет необходимости в привлечении такого рода специалистов.
Однако, такие аргументы, как правило, «разбиваются» собственно самой практикой. Не редко изучение и оценка доказательств, а также сама логика стороны обвинения, отраженная во вторичных официальных документах уголовного дела, существенным образом отличается от мнения привлекаемого стороной защиты специалиста. Соответственно отличаются и выводы, к которым приходят, с одной стороны, следствие, прокуратура, а с другой – специалист в области права. При этом, достойным образом парировать суждениям специалиста представители следствия, прокуратуры и суда, зачастую, не способны.
Все отмеченное указывает на то, что в противовес административному ресурсу, которым уголовно-процессуальное законодательство наделяет сторону обвинения и суд, адвокатское сообщество может и должно противопоставлять мнение специалиста в области права и широко использовать это мнение в отстаивании прав своих подзащитных.

БЕРЁЗИН ПАВЕЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Berezin Pavel Aleksandrovich

PECULIARITIES OF QUALIFICATION OF CRIMES RELATED TO SELF-GOVERNMENT

The author of the article gives a number of arguments and judgments that

determine the difference between the qualification of criminal acts for extortion and self-government, explaining the legal nature and the significant difference in their essence, indicates their distinction.

Сегодня вряд ли вызовет у кого-то сомнения утверждение автора о том, что к настоящему времени права и законные интересы человека и гражданина в нашей стране, к сожалению, стали нарушаться значительно чаще, чем ранее (например, в бытность СССР). А происходит отмеченное практически во всех сегментах социальных отношений. При этом юридическая природа такого рода нарушений весьма различна. Среди всей этой массы нарушений особое место по циничности и своим негативным последствиям для граждан занимают случаи, когда субъектами такого рода деяний становятся должностные лица, наделенные особыми властными полномочиями — принятием процессуальных решений по уголовным делам (следователи, прокуроры, судьи).
Вряд ли для специалиста юридического профиля станет откровением тот факт, что гражданин столкнувшийся лицом к лицу с такого рода административной «машиной» в одночасье становится безоружным. Поскольку вся упомянутая «правозащитная» система, к сожалению, «заточена» не на поиск и установление объективной истины и наказания виновных, а на решение собственных узковедомственных задач или реализацию сугубо корыстных (коррупционных) интересов.
Все отмеченное, как считает автор, лишний раз свидетельствует о несомненной важности вопроса в части созданием обществом всех необходимых условий, способных обеспечить в каждом конкретном случае (в том числе, под угрозой уголовного преследования должностных лиц) осуществление правильной (соответствующей «духу» и «букве» Закона официальной квалификации (юридической оценки) по соответствующему уголовному делу.
При всем многообразии ситуаций, при которых по уголовным делам следствие представляет официальную квалификацию, не соответствующую замыслу законодателя, автор посчитал необходимым уделить внимание юридической природе самоуправства. Поскольку из года в год по подавляющему большинству уголовных дел по фактам самоуправства, следствие дает заведомо не верную оценку , квалифицируя эти действия как вымогательство.
Каковы же причины таких заведомо не правильных решений со стороны следствия? Чем обусловлено стремления соответствующих должностных лиц исказить сущность обстоятельств произошедшего.
Как представляется автору, причина до банальности проста — максимально усилить ответственность лица, оценив его действия не как самоуправство, а как вымогательство. При этом несмотря на принципиальность вопроса о том, требовал субъект деяния собственные денежные средства или заведомо знал, что они ему не принадлежат, скорее всего его действия будут оцениваться как вымогательство.
С точки зрения уголовного права, вымогательство – это требование передачи чужого имущества или права на имущество или совершения других действий имущественного характера под угрозой применения насилия либо уничтожения или повреждения чужого имущества, а равно под угрозой распространения сведений, позорящих потерпевшего или его близких, либо иных сведений, которые могут причинить существенный вред правам или законным интересам потерпевшего или его близких. То есть, законодатель очень обширно растолковал суть указанных преступных действий.
Понятие действий, связанных с самоуправством не значительно отличается от вымогательства, однако оценка виновных действий всё же имеет свои разграничения — самовольное, вопреки установленному законом или иным нормативным правовым актом порядку совершение каких-либо действий, правомерность которых оспаривается организацией или гражданином, если такими действиями причинен существенный вред.
Прежде всего, стоит рассматривать эти два преступления в разрезе наличия либо отсутствия имущественного вреда, о чем будет сказано автором более детально ниже.
С точки зрения уголовного права, при вымогательстве наличие имущественного фактора присутствует в самой диспозиции – то есть, деяние выражается в требования передачи чужого имущества. При самоуправстве имущественный фактор не всегда является предметом посягательства. К тому же, при вымогательстве квалифицирующим признаком всегда будет именно посягательство на чужое имущество, законное право на которое отсутствует у субъекта преступных действий. При самоуправстве виновные действия будут лишь тогда, когда субъектом нарушен порядок реализации права.
Не никаких сомнений в том, что причиной возникновения виновных действий является, прежде всего, отказ субъектов правоотношений урегулировать возникшие спорные отношения правовыми способами. Проблемами при квалификации всегда является угроза применения насилия или применение насилия как такового, что в свою очередь и сближает эти два преступления по своей сути.
При расследовании уголовных дел, квалифицированных органами следствия как вымогательство, стоит, прежде всего, обращать внимание на такие признаки, как принадлежность имущества (права на имущество) виновному. То есть, если такова принадлежность установлена, то квалификация вымогательства должна быть отменена.
Как при вымогательстве, так и при самоуправстве следует также различать объект посягательства. При самоуправстве таким объектом выступают исключительно общественные отношения в сфере соблюдения реализации прав, то есть те отношения, которые понимают действия реализации прав и действия по реализации физическими или юридическими лицами обязанностей. При этом при вымогательстве виновными действиями будут всегда являться требования по передаче чужого имущества или права на имущество, либо требование в совершении других действий имущественного характера под угрозой применения насилия или уничтожения, либо повреждения чужого имущества, а равно под угрозой распространения сведений, позорящих потерпевшего или его близких, либо иных сведений, которые могут причинить существенный вред правам или законным интересам потерпевшего или его близких.
Таким образом, самоуправством будет являться преступление против порядка управления, предусмотренное ст. 330 УК РФ, а вымогательством – преступные действия против собственности, определенные ст. 163 УК РФ.
Пленум Верховного суда РФ от 17,12.2015 года в своем Постановлении № 56 «О судебной практике по делам о вымогательстве (статья 163 Уголовного кодекса Российской Федерации)» дал разъяснения по предмету вымогательства по смыслу статьи 163 УК РФ, в частности разъяснив принадлежность такого имущества, то есть имущество, не принадлежащее виновному на праве собственности, а также разъяснив, что предметом такого преступления могут быть и имущественные права, а также права требования и исключительные права в том числе. Тем самым, дав судам четкое разграничение по предмету вымогательства.
Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ в своём определении от 27 февраля 2008 г. за № 49-ДП08-25К также разъяснила суть основополагающего признака состава преступления, образующего самоуправство, а именно то, что самовольные действия не могут являться составом преступления – самоуправство, если такими действиями не причинен существенный вред гражданину или организации. То есть, последствием совершения преступных действий при самоуправстве должен являться существенный вред. Иными словами, признание такого вреда существенным, должно обязательно зависеть от оценки значимости ущерба потерпевшим. Существенный вред может выражаться в причинении имущественного ущерба, а также нарушении прав в самом широком их понимании.
В этой связи, следует понимать, что вымогательство — есть требование о передаче каких-либо благ имущественного и неимущественного характера, а самоуправство — это самовольные действия, совершенные вопреки закону, с причинением существенного имущественного вреда.
При квалификации состава преступления – самоуправство, следует учитывать наличие сопряжения в действиях лица осуществления нарушения, установленного законом порядка.
Также, законодатель определил признак потерпевшего при самоуправстве, которым может быть как физическое, так и юридическое лицо, чьим интересам причинен существенный вред. Таким образом, имеется взаимосвязь между виновными действиями, выраженных в самовольном совершении таковых, вопреки установленному законом или иным нормативным актом порядку, правомерность которых оспаривается организацией или гражданином, если такими действиями причинен существенный вред и причинением существенного вреда организациям и гражданам, то есть обязательным признаком таких действий. По мнению автора, это является отличительным признаком рассматриваемого состава преступления – самоуправство от вымогательства или иных схожих составов преступных действий.
Кроме того, законодатель определил во второй части статьи 330 УК РФ квалифицированный состав данного преступления, выраженного в применении насилия или угрозе его применения.
С точки зрения уголовного права — применение насилия это причинение вреда любой степени тяжести, за исключением причинения потерпевшему тяжкого вреда здоровью или смерти.
При причинении в результате самоуправства смерти или тяжкого вреда здоровью, разумеется, необходима дополнительная квалификация по статьям о преступлениях против жизни и здоровья. Самоуправство, связанное с угрозой убийством или причинением вреда здоровью потерпевшему, полностью охватывается данной частью комментируемой статьи, и дополнительной квалификации по иным статьям уголовного кодекса не требует. Тем самым, законодатель определил отличия самоуправства от вымогательства по объекту и объективной стороне данных преступлений.
Однако в части второй комментируемой статьи, законодатель разделил виновное действие на два объекта – это порядок управления, как основной и непосредственный объект и второй объект – здоровье потерпевшего либо его неприкосновенность. В следствии чего, в указанной части комментируемой статьи имеются два последствия преступных действий Первое — причинение существенного вреда в результате посягательства на установленные законом нормы порядка. Второе — последствия причинения вреда субъекту законных отношений, через физическое или психическое насилие.
Также при квалификации указанного признака преступления необходимо и очень важно понимать отличие физического насилия от психического, отличного не только по содержанию, но и по последствиям причинения такого вреда.
Так, при физическом насилии субъекту причиняется телесная травма, а при психическом насилии, в отношении субъекта имеется непосредственное воздействие на его психику, в результате чего подавляется свобода личности и его воля, тем самым причиняется психическая травма.
В настоящее время, имущественные споры в большинстве своем, из-за не достижения переговорного результата переходят в сферу самоуправных действий, тем самым перенося спор из гражданско-правовой плоскости в уголовно-правовую. К этому приводят реалии современной бесконтрольной или слабоконтролируемой экономики нашей страны, а также неэффективность следственной, а иногда и судебной системы. В худшем случае увеличивается спрос на «выбивание долгов» при разрешении таких споров. Что значительно отягощает такие виновные действия, квалификация которых с геометрической прогрессией растёт в сторону отягощения последствий для виновного, переходя с одного состава в другой, на наиболее тяжкий, повышая тем самым коэффициент судимости по вышеописанным статьям.
Закономерный результат самоуправных действий требует правового осмысления и глубокого анализа данной проблемы, как и необходимости должного контроля за гражданско-правовыми сделками, их должной и законной фиксации, а также подробного разъяснения последствий.
Однако, данная норма статьи 330 УК РФ нуждается в совершенствовании не только с точки зрения уменьшения количества проблем, связанных с неправильной квалификацией виновных действий, но и для уменьшения объема вопросов, связанных с разграничением состава самоуправства от смежных составов преступлений, и прежде всего от вымогательства. Так как, в результате прогрессивного развития экономики не только в нашей стране, но и в мире в целом, споры между субъектами правоотношений оставались вне поля зрения научного сообщества, а исследование данной проблемы в уголовно-правой и криминологической плоскости практически не рассматривалась. Что подталкивает изложенную проблему квалификации самоуправных действий к более обстоятельному научному анализу и конструктивной проработке.
Подводя итог вышеизложенному, стоит особо подчеркнуть, что для правильной квалификации самоуправных действий необходимо не только искать общие аспекты между виновными действиями и изложением текста уголовного кодекса, но и стараться вникнуть в их суть, разобраться в природе и понять сущность, приведшую к негативным последствиям. А разобравшись в указанном, возможно сделать наиболее правильный вывод, верно дав оценку виновным действиям. Но до тех пор, пока не будет систематизированы правовые взаимоотношения сторон через призму гражданского права, так и будет, к сожалению, прогрессировать криминализация имущественных споров, порождающая самоуправные действия.

БЕРЁЗИН ПАВЕЛ АЛЕКСАНДРОВИЧ

в соавторстве с профессором Аминовым Давидом Исаковичем

Авторы статьи раскрывают сущность таких преступлений, указывая на пагубность и трагизм последствий.
BEREZIN PAVEL ALEXANDROVICH
co-authored with Professor Aminov David Isakovich

«PROVOCATION AS A METHOD FOR WRONGLY ACHIEVING RESULTS IN OPERATIVE-INSPECTION ACTIVITIES»

The authors of the article reveal the essence of such crimes, pointing out the pernicious and tragic consequences.

Нет никаких сомнений в том, что противодействие преступности является важнейшей функцией государства, реализуемой соответствующими правоохранительными ведомствами. Весомая значимость этой функции обусловлена тем, что без ее реализации нет и не может быть поступательного развития как отдельной личности, так и общества в целом. Объяснение столь категоричному суждению вполне очевидно — отсутствие сдерживающих факторов и механизмов применительно к преступности привело бы к неконтролируемому ее росту, при котором никакая социально полезная деятельность граждан была бы, по сути, невозможна.
Безусловно — защита прав и законных интересов человека и гражданина, в том числе от преступных посягательств, является приоритетной задачей любого современного общества и государства.
В противостоянии преступности и ее проявлениям существенная значимость по праву отводится оперативно-розыскной деятельности. Поскольку средства и методы этой деятельности позволяют эффективно вести борьбу с сильным и порой весьма агрессивным «противником», совершающим тяжкие и особо тяжкие преступления насильственного, корыстного и корыстно-насильственного характера.
В современном мире использование прогрессивных технологий в любой сфере является обыденным явлением развития общества. Внедрение таких технологий, открывает возможности и для отдельных представителей нашего общества, представляющих «криминальную прослойку». Развитие такого технологического прогресса позволяет им охватывать новые сегменты социальных отношений, трансформируя их в выгодном для себя свете.
Все отмеченное указывает на несомненную и бесспорную значимость оперативно-розыскной деятельности в общем механизме борьбы с преступностью. Вместе с тем сильные стороны этой деятельности (скрытый характер работы, доступ к конфиденциальной информации, возможность внезапной реализации такой информации и пр.) нередко становятся настоящим бедствием, в том числе и для упоминаемых ранее законопослушных граждан. Отмеченное имеет место тогда, когда достаточно мощные средства оперативно-розыскной деятельности оказываются в руках недобросовестных «служителей закона» оперативных служб МВД и ФСБ. Последние, в угоду своим узковедомственным либо сугубо личным и нередко корыстным интересам, эти средства используют для осуществления провокаций.
В указанных случаях речь идет о явном произволе оперативных служб, представляющим собой разновидность произвола правового. Чтобы уяснить его юридическую природу, имеет смысл отграничить собственно нарушения, совершаемые под формальным прикрытием закона, от иных противоправных деяний. Формула такого разграничения известна еще со времен римского права. В частности, римский юрист Павел говорил буквально следующее: «Поступает против закона тот, кто совершает запрещенное законом; поступает в обход закона тот, кто, сохраняя слова закона, обходит его смысл…» .
Что же собой представляет феномен провокации? Если обратиться к этимологии данного термина, то под провокацией понимается: 1) подстрекательство, побуждение отдельных лиц, групп, организаций к действиям, которые повлекут за собой тяжелые, иногда гибельные последствия. 2) Предательские действия, совершаемые сотрудниками полиции или ФСБ (провокаторами), направленные на разоблачение, дискредитацию и, в конечном счете, на привлечение к уголовной ответственности невиновного.
Чем же так опасен феномен провокации? Вполне очевидно, что общественная опасность провокации заключается в том, что в отношении невиновного лица осуществляются различного рода подлоги и фальсификации доказательств с целью «изобличения» такого лица как преступника.
Несомненно, это приводит к тому, что при таком дисбалансе сил в обществе, вопиющим и грубым образом попираются основополагающие права и свободы законопослушной части нашего общества, в общем, и гражданина в частности. И закономерным результатом такого состояния, является утеря основополагающих жизненных ценностей – спокойствия, семейного благополучия, общественно-нравственных принципов. И все это по причине того, что некий «реальный» преступник, облаченный в форму и обличенный властью, реализует свои сиюминутные низменные интересы ради псевдо показателей так называемого «раскрытия» преступления.
Столь значимую опасность сущности провокации для общества нам еще предстоит осознать. Вместе с тем, если провести даже некий пилотажный контент-анализ уголовного законодательства, то можно прийти к весьма неутешительному выводу. Отечественный законодатель, хотя и представляет о существовании института провокации, но, тем не менее, установил уголовную ответственность за провокацию только в одной единственной статье – ст. 304 УК РФ (Провокация взятки либо коммерческого подкупа). В то же время масштабы этого весьма опасного социально-правового феномена до конца законодателем так и не изучены, как и не осмыслены обществом в целом. В связи с чем, до сих пор не создана правовая основа для борьбы с этим явлением.
Наглядным примером вышесказанному является то, что данное опасное посягательство законодатель отнес всего лишь к категории преступлений средней тяжести (максимальное наказание за такое преступление предусматривает лишение свободы сроком на пять лет).
Особым образом следует указать на то, что, помимо провокации взятки либо коммерческого подкупа, провокация возможна и в других случаях. Например, в рамках так называемой «наступательной борьбы» с незаконным оборотом наркотических средств и психотропных веществ или с незаконным оборотом оружия, а также путем мистификации целого ряда иных разновидностей преступной деятельности. И, несомненно, живым примером таких действий лиц наделенных властью может послужить громкое дело журналиста Ивана Голунова, «всколыхнувшее» общество. И это в столице, не стесняясь после последствий разоблачения провокации, не боясь ничего, нерадивые оперативные сотрудники жестко исполняют чей-то заказ. А что говорить о людях, ставшими фигурантами аналогичных уголовных дел на так называемом «наркотическом посту ДПС» недалеко от станицы Кущевская? Сколько загубленных судеб по всей Российской Федерации? И ведь не случайно Президент Российской Федерации В.В.Путин в ходе ежегодной прямой линии особенно обратил внимание на необходимость жесткого пресечения подобных действий со стороны оперативных служб, указав на обязательность подключения к контролю за недопущением подобных действий всех силовых структур и ведомств.
Обращение к сведениям, аккумулируемым в ГИАЦ МВД России, свидетельствует о том, что за провокацию взятки либо коммерческого подкупа ежегодно привлекаются не более 3-5 сотрудников правоохранительных органов, совершивших данное преступление. Хотя как показывают социометрические «замеры», проводившиеся автором, такого рода весьма тяжкие преступления совершаются повсеместно и в значительном объеме. При этом подбрасываются не только предметы, которые по замыслу недобросовестных должностных лиц должны стать основанием для привлечения невиновных к уголовной ответственности за взятку. К сожалению, стало своеобразной «визитной карточкой» недобросовестных сотрудников правоохранительных органов подбрасывание наркотических средств либо огнестрельного оружия, для того чтобы впоследствии их самим и найти. В свою очередь, характер «подброшенного» предмета становится неким «кодом» выбора соответствующей нормы уголовного законодательства, по которой названные сотрудники намерены осуществить свое уголовное преследование невиновного лица.
Все отмеченное, применительно к феномену провокации, указывает на необходимость не только глубоких научных изысканий, но и инкорпорировании результатов этих изысканий в уголовное и уголовно-процессуальное законодательство.
Федеральным законом от 12.08.1995 года за №144-ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности» (в редакции от 06.07.2016 г.) законодатель прописал запрет деятельности должностных лиц, осуществляющих такие мероприятия в следующем:
Органам (должностным лицам), осуществляющим оперативно-розыскную деятельность, запрещается:
проводить оперативно-розыскные мероприятия в интересах какой-либо политической партии, общественного и религиозного объединения;
принимать негласное участие в работе федеральных органов государственной власти, органов государственной власти субъектов Российской Федерации и органов местного самоуправления, а также в деятельности зарегистрированных в установленном порядке и незапрещенных политических партий, общественных и религиозных объединений в целях оказания влияния на характер их деятельности;
разглашать сведения, которые затрагивают неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, честь и доброе имя граждан и которые стали известными в процессе проведения оперативно-розыскных мероприятий, без согласия граждан, за исключением случаев, предусмотренных федеральными законами;
подстрекать, склонять, побуждать в прямой или косвенной форме к совершению противоправных действий (провокация);
(изменения внесены Федеральным законом от 24.07.2007 № 211-ФЗ)
фальсифицировать результаты оперативно-розыскной деятельности.
(изменения внесены Федеральным законом от 24.07.2007 № 211-ФЗ)
На самом же деле, как это нередко встречается в уголовной практике по делам, ответственность за которые предусмотрена статье 228.1 УК РФ, возбуждение, задержание и все последующие процессуальные действия в отношении лиц причастных к указанным преступлениям, являются последствием негативной деятельности оперативных служб, напрямую связанной с нарушением выше цитируемого закона.
Рассмотрим такие нарушения на реальном примере.
В частности, гражданин «Р», являясь инвалидом II-й группы, не имея возможности содержать свою семью, нашёл через интернет объявление, в котором прописывалась возможность получения заработка в электронной валюте «Биткоин» путем распространения наркотических веществ. Естественно гражданин «Р» более подробно изучил указанное объявление, и спустя несколько дней, принял решение о таком «взаимовыгодном сотрудничестве». Подобных примеров в настоящее время, к сожалению, множество и, как правило, люди, поставившее себе цель заработать подобным способом, в большинстве случаев сознательно идут на такие преступления. Мало того, определить или установить их зависимость или жизненную необходимость через призму их действий, в общем-то, не является моментом изучения такого примера. Важнее понять, каким образом люди находят такие объявления, кто их размещает, кто контролирует их в электронных СМИ и социальных сетях. Ну и, конечно же, главный вопрос – а не стоят ли за этим сотрудники правоохранительных органов, коим по долгу службы необходимо бороться с таким злом?
По своей сути, деятельность оперативных сотрудников направлена на пресечение таких преступлений, в том числе и путем закрытия (блокирования) сайтов. То есть, возможности электронного воздействия гораздо менее затратные, чем непосредственная оперативная деятельность «на земле».
И людям, имевшим опыт в правоохранительной, в том числе оперативной деятельности, очень явно видны «прорехи» оперативников, которые порой не брезгуют привлекать для своих операций, лиц напрямую зависящих от них.
Но вернемся к гражданину «Р», который волею судьбы стал непосредственным участником всех дальнейших событий, оказавшимися для него трагическими впоследствии.
Гражданин «Р» связался по номеру телефона, который был указан в объявлении на протяжении длительного времени (что само по себе весьма странным), а затем перевел денежные средства на номер счета (банковской карты», который ему указало «неизвестное лицо». В дальнейшем, в материалах уголовного дела, некий гражданин «Х», так и будет обозначаться, как «неизвестное лицо».
Почему это стало возможным, почему не было пресечена деятельность «неизвестного лица», который, фактически, открыто предлагал работу по распространению наркотических веществ в розницу. Может быть этот, так называемый «наркодиллер» вообще отсутствует. А его подменяли ловко спрятанные сети для таких, как гражданин «Р»? В этом еще предстоит разобраться, но одно явно и видно не вооруженным глазом, что деятельность по привлечению розничных продавцов наркотическими средствами была явной, открытой и по своей сути «замаскированной» под неконтролируемый специальными службами сайт.
После того, как гражданин «Р» отправил денежные средства на указанный в объявлении номер счета, ему сообщили по номеру телефона, где он может забрать «товар». И опять же становится вопрос – а куда смотрят в это время сотрудники правоохранительных органов?, где находятся в это время оперативные сотрудники? А находятся они недалеко от места получения так называемого «схрона» и осуществляют наблюдение за объектом слежения, то есть за гражданином «Р». Который, в свою очередь, исполняя инструкции указанные в сайте, раскладывает недалеко от места получения товара наркотические вещества, то есть, говоря языком оперативных сотрудников «делает закладки». То есть, сотрудники правоохранительных органов совершенно случайно оказались на месте, где впоследствии был задержан гражданин «Р». И совершенно также случайно проходил рядом гражданин «К», который впоследствии оказался понятым, то есть, лицом, приглашенным для процессуальной фиксации противоправной деятельности гражданина «Р».
Конечно же, впоследствии, совершенно случайно вскрылось, что гражданин «К» указал о себе неверную информацию об отсутствии у него прошлого, тесно связанного с незаконным оборотом наркотических средств. Иначе говоря, стороной защиты гражданина «Р», была доказана впоследствии наличие заинтересованности и зависимости понятого, что также имеет важное значение в доказывании по уголовному делу или, как говорится «определении истины по делу».
Указанный пример указывает на то, как в настоящее время действуют сотрудники оперативных служб. На лицо не просто грубейшее нарушение закона об оперативной деятельности, но и сознательная провокация сотрудниками правоохранительных органов преступления, подталкивание лица к такому совершению.
Самое важное в таком деле – это то, что в дальнейшем результаты так называемой «оперативной деятельности» легли в основу обвинения на стадии предварительного расследования, а затем и в основу постановленного обвинительного приговора.
Конечно же, приговор был обжалован в вышестоящий суд и в основу доводов стороны защиты легли доказательства нарушения закона сотрудниками правоохранительных органов, то есть сознательная профессиональная, поэтапная провокация, начиная с разработки сайта и размещения на нем объявления и заканчивая постановлением обвинительного приговора. Тем более, что на доказательства, которые были представлены стороной защиты гражданина «Р», судом не было дано должной оценки, что говорит о фактическом «сговоре» и «прикрытии» незаконной деятельности системы на всех этапах уголовного процесса в этом, конкретном случае.
Стороной защиты гражданина «Р» было инициировано обращение к специалисту, которому были представлены, имеющиеся в адвокатском досье материалы уголовного дела и были поставлены вопросы:
1. Соблюдены ли в полном объеме условия, относимые законодательством и сложившейся правоприменительной практикой к числу базовых, в ходе проведения ОРМ и предварительного следствия по уголовному делу?;
2. Правильно ли орган предварительного следствия квалифицировал действия гражданина «Р»?;
3. Имеются ли в действиях субъекта ОРМ признаки провокации преступления?;
4. Подтверждается ли вина гражданина «Р» совокупностью доказательств, имеющихся в уголовном деле?;
5. Соответствует ли обвинение, предъявленное гражданину «Р» С.И., материалам уголовного дела?
После изучения представленных специалисту материалов, были сделаны категорические выводы относительно как квалификации, так и деятельности правоохранительных органов в целом, в действиях которых специалист установил наличие нарушения требований закона, касающихся анализа произошедшего и дальнейшего отсутствия со стороны органов следствия и суда объективного исследования обстоятельств и последовательной «цепочки» произошедшего.
Также специалистом было установлено, что органом предварительного следствия в ходе расследования были допущены грубые нарушения требований формальной логики, а также «буквы» и «духа» закона, что указывает на стабильность такой практики при расследовании подобных дел.
Как правильно было замечено Специалистом, «точность уголовно-процессуальной и уголовно-правовой оценок, как того требует действующее законодательство, может быть достигнута лишь в том случае, когда в полной мере исследованы и объективно оценены все без исключения доказательства, собранные по конкретному уголовному делу, и, соответственно, оценены обстоятельства произошедшего. Из отмеченного следует, что лишь такой анализ способен синтезировать правильную уголовно-правовую оценку исследуемых событий. В рассматриваемом же случае следствие пошло по сугубо формальному пути, избирательно принимая во внимание лишь отдельные фрагменты произошедшего события, лежащие на поверхности, отвергая при этом любые факты, идущие в разрез с собственной официальной версией. При этом орган дознания, следствие и прокуратура выступили «единым фронтом», не приняв во внимание очевидные факты, противоречащие либо не подтверждающие версию следствия о совершении «Р» инкриминируемых ему преступлений.»
Авторы согласны со Специалистом и в части того, что, конечно же, и это вполне очевидно, что такие преступления, которые связанны с незаконным оборотом наркотических средств или психотропных веществ, являются весьма опасными для любого социума. А также в том, что такие преступления подрывают основы здоровья населения и общественной нравственности. И естественно это не вызывает никаких сомнений в том, что необходима непримиримая борьба с названным социально опасным феноменом. Вместе с тем еще более опасными для конкретной личности, общества и государства являются факты грубых нарушений уголовно-процессуального законодательства, а также заведомая ошибочность квалификация деяний лиц, привлекаемых к уголовной ответственности. К сожалению, именно с такого рода фактами связано уголовное преследование «Р». Нарушение закона в рассматриваемом случае именно со стороны «государственной машины принуждения» более, чем очевидна и является фактическим противоречием между конституционным постулатом, указывающим на верховенство закона и действиями лиц, выступающими от имени государства!
Как показывает многолетний опыт оперативно-розыскной, а также следственной практики, именно правоохранительные органы на законодательном уровне наделены обширными процессуальными возможностями, которые и позволяют правильно зафиксировать факты противоправных действий, совершенные теми или иными способами и конкретным субъектом преступления.
Законодатель не оставил и без должного внимания возможность законного преследования лиц, в отношении которых и применялась оперативная разработка, в случае безусловного подтверждения противоправной деятельности со стороны субъектов такой разработки. Однако, как того требует закон – запрещается подстрекать, склонять, побуждать в прямой или косвенной форме к совершению противоправных действий, то есть провоцировать на их совершение.
А искусственное создание условий для совершение преступных действий именно оперативными сотрудниками в любом виде, в чем бы оно не заключалось (создание сайтов, переписка, внезапное появление в месте предполагаемого совершения преступления и иные «скрытые» нарушения закона об оперативной деятельности) и есть та провокация, с которой должна вестись непримиримая борьба, как с наиболее опасным «прикрытием» правоохранительной деятельности в целом.
Очевидно, что только таким образом возможно достижение целей и задач, изначально преследуемых законодателем при наделении субъектов оперативной деятельности специальными полномочиями. Столь жесткие требования уголовно-процессуального законодательства к сбору и закреплению доказательств являются конституционной гарантией по защите прав и законных интересов человека и гражданина, выраженных в не привлечении невиновных к уголовной ответственности. В то же время хорошо известно, что негласная специфика оперативно-розыскной деятельности всегда таит в себе опасность проявления ситуаций, при которых те или иные должностные лица, ведомые узковедомственными либо собственными противоправными целями, могут воспользоваться своим административным ресурсом в целях фальсификации доказательств по делу или для «улучшения своих показателей».
В современных условиях ужесточение ответственности по отношению к лицам наделенных властью позволит нашему обществу почувствовать реальную защиту от правового бесчинства в угоду своим интересам. Так, ограничение возможности уходить за рамки конкретных действий при оперативно-розыскных мероприятиях.
По мнению авторов, ответственность, естественно должна быть соразмерно деянию, с обязательными и аналогичными последствиями, которые предусмотрены пунктами статей за незаконный оборот наркотических средств. Лица, участвующие в подобного рода провокационных действиях, должны сами осознать и почувствовать всю жёсткость уголовного преследования. Говоря простым языком, если в их руках находились наркотические вещества, то ответственность в этом случае должна быть необратимой, но с учетом их принадлежности к государственной машине принуждения, наказание должно быть более суровым.
Таким образом, в настоящее время назрела и более чем очевидна необходимость изменения уголовного наказания в отношении лиц, имеющих принадлежность к силовым структурам всех органов государственной власти в сторону ужесточения наказания за такие действия. И нашим законодателям просто необходимо прислушаться к возмущенному «гласу общества», приняв «злободневные» поправки в Уголовный Кодекс.

доктор юридических наук, профессор Д.И. Аминов 

Особенностью сложившейся в настоящее время правоприменительной практики, к сожалению, стал отказ от неукоснительного следования основополагающим законодательным принципам. Отмеченное, в частности, проявляется в том, что, если представители органов власти и стараются следовать «букве» закона, то вовсе не считают для себя обязательным следовать еще и «духу» закона. При всей, на первый взгляд, архаичности известной юридической сентенции, напоминающей о неразрывной взаимосвязи отмеченных категорий, именно сегодня следует вспомнить о первостепенной значимости, говоря современным языком, законодательных принципов. Их значение и роль весьма сложно переоценить, особенно в такой сфере как судопроизводство. Вместе с тем, «забывчивость» в части следования основополагающим принципам, очевидно, связана с желанием отдельных чиновников спрямить пути к достижению правоохранительных целей. Иными словами устранить «ненужные» шероховатости и углы, «утяжеляющее» и без того нелегкое бремя борьбы с преступностью.  

      Вместе с тем, как представляется автору настоящей статьи, к числу аксиом вполне можно отнести хорошо известный тезис о том, что каждодневная жизнь общества и индивида значительно сложнее любых даже самых совершенных нормативных предписаний. Именно поэтому упомянутые принципы позволяют не только минимизировать число коллизий, обусловленных пробелами и несовершенством законодательства, но и поднять на максимально возможный уровень защиту прав и законных интересов человека и гражданина.

      Например, тезис о важности соблюдения такого институционального принципа как независимость всех ветвей власти наверное уже кому-то набил оскомину. И все же справедливости ради следует подчеркнуть, что данный постулат, сформулированный еще мыслителями серебряного века, не только прошел многовековую проверку, но и с каждой новой эпохой раскрывает все больше своих граней.

       При бесспорной важности реализации упомянутого принципа, постановка данного вопроса, применительно к власти судебной, представляется наиболее существенной. Такая категоричность в суждениях, очевидно, должна быть аргументирована, и лучше всего это сделать через сопоставительный анализ. В частности, проявления «зависимости» в деятельности иных ветвей власти не редко «тонут» в многообразии повседневной жизни. На социальных отношениях они сказываются лишь опосредовано, а негативные последствия, как правило, наступают с определенной задержкой.

     Совершенно иную картину можно наблюдать в сфере правосудия. Как показывает практика, характер социальных отношений именно в этой сфере   наиболее контрастно формирует представление граждан о сложившемся в их стране уровне социальной справедливости. Иллюстрацией сказанному могут служить многочисленные случаи массовых беспорядков, возникающих как протест населения при несовпадении их ожиданий и принимаемыми по конкретным уголовным делам решений со стороны органов правосудия.

        И все же истинное значение идеи независимости судебной власти, независимо от гражданства, вероисповедания, социального статуса и уровня благосостояния, индивиду становится понятно лишь в ситуации, когда этот индивид остается один на один с неумолимой государственной «машиной». В тех же случаях, когда данная ветвь власти приобретает гипертрофированные формы, тогда уже никто не может быть гарантирован от «расправы» с использованием судебной власти. Очевидно, именно такого рода ситуации отражает известная русская поговорка — «от тюрьмы и от сумы не зарекайся». Даже чиновник, по какой-то причине вдруг выпавший из иерархической «обоймы», в одночасье теряет свой пресловутый негласный иммунитет. Такие метаморфозы судьбы могут сделать и его совершенно беззащитным перед отечественной судебной властью. В то же время, данный феномен зарождается и мимикрирует всегда лишь благодаря «усилиям» самого чиновника. Важное место здесь отводится действию «телефонного» права. Данное квазиправо, несмотря на все заявления о необходимости борьбы с коррупцией и реформирования отечественной судебной системы, успешно реализует интересы чиновников. Вот только в зону поражения этого права, к сожалению, чаще всего попадает простой обыватель. 

       Ознакомление с данными официальной статистики показывает, что в российских судах подавляющее число приговоров по уголовным делам завершается назначением наказаний, сопряженных с лишением свободы. Количество же оправдательных приговоров при этом, ничтожно мало – 0,7%. Для сравнения медиана оправдательных приговоров в Европе составляет около 15-20%; в дореволюционной России составляла — 25-30%. И что весьма иллюстративно, в период Великой Отечественной войны по суду оправдывались до 7% подсудимых.

      Если исключить дела частного обвинения (жалобы граждан в суд на побои и клевету)[1], то примерно 20 тыс. судей в год не выносят ни одного оправдательного приговора. В среднем по стране один судья на протяжении десяти лет своей правозащитной деятельности может вынести лишь один оправдательный приговор. В противовес представленной, по сути, печальной статистике — есть и другие данные. Например, за 20 лет работы среднестатистического адвоката, последний добивается (если повезет) лишь одного оправдательного приговора.

      Ряд ярых сторонников сложившейся следственно-судебной системы (зачастую это чиновники от правоохранительных и правоприменительных органов) в публикациях СМИ демонстрирует крайнюю убежденность в том, что оправдательные приговоры – это ничто иное как показатель «брака» работы их ведомств. Несмотря на явную абсурдность подобного рода идеологических штампов, в качестве доводов тиражируются одни и те же аргументы. Такие как: якобы, оправдательные приговоры наносят непоправимый урон имиджу государственной власти; или (что еще более цинично), якобы оправданный, не смотря на соответствующий приговор суда, уже не в состоянии в последствии в полной мере социализироваться и пр. Напрашивается тогда еще более абсурдный вывод, тогда виновен или нет, пусть лучше это лицо отбывает наказание.

      Деятельность следственно-судебной системы как в кривом зеркале отражается от упомянутой весьма циничной идеологии. Следствием отмеченного общество получает весьма низкий «коэффициент полезного действия» такой системы. Выправление ситуации видится, во-первых, через возвращение соответствующей системе нормального «человеческого обличья», предполагающего, что перед данной системой может стоять только одна задача – защита прав и законных интересов человека и гражданина; во-вторых, через сведение на нет действия пресловутого «телефонного права».

         Соблюдение даже названных условий в деятельности органов правосудия и правоохранительных ведомств самым непосредственным образом способствовало бы повышению их работоспособности, в частности: 1) освобождало бы ведомства от участия в чиновничьих «играх»; 2) ощутимо возрос бы уровень доступности правосудия населению; 3) укрепилась бы уверенность населения в возможность отстаивания своих прав и законных интересов; 4) со стороны граждан активизировалась бы помощь органам власти в борьбе с преступностью; 5) заметно снизилась бы нагрузка на государственный административный аппарат, вследствие активизации внутренних резервов борьбы с преступлениями, которыми обладают сами общественные организации и предпринимательские структуры и т.д.

       Вместе с тем, «пороки» существующей следственно-судебной системы обусловлены не только упомянутыми организационными факторами. Усугубляет ситуацию и иное. В частности, «перемалывание» людских судеб происходит благодаря тому, что деятельность упомянутой системы опирается на потерявшие в последние десять лет законодательных «реформ» научную обоснованность и стройность уголовный и уголовно-процессуальный кодексы. Названные нормативно-правовые акты отличаются крайней репрессивностью. Такой вывод напрашивается, если провести даже пилотажное сравнение с законами, действовавшими в бытность СССР.

       Нет никаких сомнений в том, что борьба с преступностью для любого общества имеет ключевое значение. Без этого нет и не может быть нормального поступательного развития как личности, так и государства. Вместе с тем, даже первокурсник юридического Вуза хорошо осведомлен о принципиальном различии между понятиями «борьба с преступностью» и «борьба с преступником», а также тем широчайшим спектром основополагающих идей и принципов, скрывающихся за этими понятиями.

        Очевидно, нет необходимости, еще и еще раз доказывать, что «борьба с преступником» не допустима. И здесь вовсе не идет речь о гуманизме как проявлении слабости власти. Напротив, этот тезис из числа проявлений жесткого прагматизма. Совершенно очевидно, что необходимо во главу угла ставить защиту прав и законных интересов личности.  

       Лишь тогда, когда органы государственной власти неукоснительно следуют провозглашаемым принципам, устанавливая водораздел между упомянутыми понятиями, можно говорить о соблюдении такого важнейшего институционального принципа, как независимость судебной власти. В чем же эта важность заключается? Ответ вполне очевиден. Без независимой судебной власти ни о каком формировании полноценного гражданского общества в стране не может быть и речи. В свою очередь, ни армия ни полиция не могут заменить в стране институты гражданского общества. Указанное достаточно контрастно иллюстрирует история не только нашей страны, но и ряда иных стран, со всеми их «цветными» революциями. Очевидно, только названные институты обладают свойством единения общества. Сегодня в период информационной и «санкционной» войн, развязанных странами Запада в отношении России, становится отчетливо понятно, насколько оказывается важны, даже для самой власти, упомянутые институты.

      Следовательно остается только одно – создавать все необходимые условия для формирования гражданского общества. Вместе с тем, отмеченная искомая субстанция, без реально независимого суда, ни существовать ни развиваться как теоретически, так и практически не способна. Причиной тому невозможность, в противовес интересам чиновников, в полной мере отстаивать свои права и законные интересы как отдельной личности, так и социальным группам, соответственно и социуму в целом.

     Коль скоро указанное является институциональной составляющей поступательного развития общества и государства, остается открытым вопрос, а что же требуется для обеспечения реализации принципа независимости судебной власти? Очевидно, важнейшим обстоятельством здесь было и остается неукоснительное следование принципу состязательности процесса. Названная основополагающая идея, провозглашенная много веков назад, в российских судах приобрела, к сожалению, форму декорации. В частности, о какой состязательности может вестись речь, при фактической репрессивной психологии подавляющего большинства представителей судейского сообщества. Стало скорее уже правилом, чем исключением, когда почти автоматически судья всегда становится на сторону представителей государственного обвинения. Другим не менее иллюстративным индикатором является также характер восприятия сотрудниками названных ведомств деятельности адвоката. К сожалению, воспринимается это всегда как досадный фактор, мешающий им реализовывать возложенную на них «великую» миссию борьбы с преступностью. И таких индикаторов множество.

      Совершенно бесспорно, что институт адвокатуры является ключевым в обеспечении принципа состязательности в судопроизводстве. Придав ему новый статус можно преодолеть гипертрофированные формы целого ряда социальных пороков (коррупция, экстремистские и террористические проявления, кризис власти, неразвитость среднего класса и пр.). На взгляд автора, упомянутые пороки являются серьезным бременем для поступательного развития нашей страны.

     Нет никаких сомнений в том, что адвокатура должна стать полноправной стороной уголовного судопроизводства. А это возможно лишь в том случае, когда будут серьезно расширены границы, а также поднят на совершенно иной уровень институт адвокатского расследования. При соблюдении ряда этических требований и норм закона, его проведение параллельно с предварительным расследованием, осуществляемым следствием и дознанием, способствовало бы реальному конкурированию в уголовном процессе защитника со стороной обвинения. Такая расстановка сил позволяла бы в ходе судебного рассмотрения дела в полной мере проверять «на прочность», представленные суду как следователем, так и защитником, доказательства по соответствующему делу. При этом, если все же в качестве доказательств показания подсудимого и свидетелей в какой то мере используются сторонами обвинения и защиты в равной степени, то когда речь заходит об использовании иных видов доказательств — налицо явная дискриминация стороны защиты. В частности, по доказательствам, отражающим исследование вещественных доказательств и оформляемых актами судебных экспертиз, у стороны обвинения имеются явные преимущества.

       Как известно, ст. 196 УПК РФ предоставляет возможность только следователю (в отдельных случаях с разрешения суда – ч. 2 ст. 29 УПК РФ) назначать производство судебных экспертиз. Сторона защиты может довольствоваться лишь актами исследований, не относящихся, как известно, согласно УПК РФ к числу доказательств. Следовательно, акты исследований могут не приниматься в расчет судом, когда требуется принять соответствующее судебное решение. Налицо явная дискриминация деятельности адвоката. Отмеченное, в свою очередь, влечет явную декларативность провозглашаемого Уголовным законом принципа виновной ответственности лица.

        Иллюстрацией сказанному может служить давняя традиция наших судебных органов, касающаяся избираемой меры наказания. В частности, если первоначально подозреваемому (обвиняемому) первоначально была избрана мера пресечения, связанная с лишением свободы, то в таком случае близко к 100%, приговор будет в виде наказания с отбытием реального срока лишения свободы. Если учесть, что на момент принятия решения о мере пресечения совершенно неясны обстоятельства дела, то возникает вопрос, чем же можно объяснить такую закономерность? Очевидно, «круговой порукой чиновников», стремлением «защитить честь мундира», неправильно понимаемыми «интересами правосудия». И все же на первом месте боязнь чиновника ответственности — дисциплинарной либо уголовной.

       Все отмеченное, в конечном счете, «ставит крест» и на таких основополагающих принципах как, состязательность процесса и независимости судебной власти.

      Соответствующий явный пробел уголовно-процессуального законодательства ставит «с ног на голову» ряд основополагающих конституционных принципов судебной защиты прав и законных интересов личности человека и гражданина. 

      Подводя итоги сказанному, представляется весьма значимым:

1). Формирование и реализация политической воли, способной «оздоровить» идеологию чиновника относительно роли судопроизводства в стране.

2). Раз и на всегда положить конец действию «телефонного права» в сфере правосудия.

3). Значительно поднять статус института адвокатского расследования.

4). Внести в УПК РФ поправки, предоставляющие право назначать судебную экспертизу не только следователю и суду, но и адвокату. 

5). Для работы в условиях реальной состязательности между стороной защиты и обвинения, поднять профессиональный уровень представителей стороны обвинения.

[1] Именно по этим делам суды осуждают рекордно низкое количество человек. А оправдывают рекордно высокое.    

доктор юридических наук, профессор Д.И. Аминов 

Для любого демократического общества стало уже вполне обыденным, когда те или иные социальные проблемы отдельными социальными группами или индивидуумами воспринимаются по-разному. И этому есть вполне очевидное объяснение. Расхождение во мнениях чаще всего является следствием различий в восприятии фактов и событий в фарватере многополярных измерений пространства и времени. Все отмеченное лишний раз демонстрирует богатство и многообразие окружающего Мира. А любое различие во мнениях в итоге делает наше представление об интересующем предмете более точным.  

       Хотя несовпадение мировоззрений является скорее правилом, чем исключением, в то же время ряд социальных институтов, благодаря современному уровню массового правосознания, населением воспринимается как безусловное благо. Отмеченное касается, в частности, значимости для любого современного социума деятельной системы правосудия, эффектность которой должна измеряться не числом лиц, отправленных в исправительные учреждения для отбывания наказания, а уровнем удовлетворенности ожиданий граждан от работы органов правосудия.  Подобным уровнем или мерилом является реализация в повседневной жизни принципа социальной справедливости, достигаемого в том числе благодаря работе органов правосудия. В свою очередь, понимание сущности названного принципа вряд ли стоит сводить к чисто формальному соблюдению нормативных предписаний. Поскольку, как показывает практика, нормы закона далеко не всегда являются правовыми, то есть отвечающими социальным интересам.

       Указанные суждения базируются на многочисленных социометрических замерах, часто проводимых в последние годы рядом отечественных исследователей, включая автора настоящей статьи. Названные изыскания свидетельствуют о том, что убежденность большинства респондентов в значимости системы правосудия демонстрируется только тогда, когда их ответы носят чисто абстрактный характер и не предполагают оценку работы правоохранительных органов исходя из собственного опыта. Наличие же такого опыта не только у конкретного респондента, но и у его ближайшего окружения заставляет опрашиваемых лиц крайне скептически оценивать современную систему правосудия и, в первую очередь, с точки зрения ее приверженности принципам социальной справедливости. Отмеченное говорит о явном несоответствии современной системы правосудия представлениям населения о том, какой эта система должна быть.  

      Все отмеченное заставляет обратить внимание и на другие аспекты этой проблемы. Речь в данном случае идет о значимости для органов власти позитивной оценки населением работы правоохранительных и правоприменительных ведомств. В рассматриваемом контексте проблемы, если не принимать в расчет субъективные наслоения в суждениях отдельных представителей правящей элиты, то вырисовывается следующая картина. Лица, обличенные властью и выступающие от лица тех или иных субъектов уголовной политики, крайне заинтересованы в позитивном восприятии населением работы названных ведомств. Объяснение данному обстоятельству лежит на поверхности. Чем больше в распоряжении органов власти имеется ресурсов в виде кредита доверия населения, тем меньше потребуется этим органам, при возникновении любых социально-экономических «шероховатостей», прибегать к использованию своего административного ресурса. Тем самым небольшими затратами достигается сохранение в стране status quo. Иными словами, сохранение прежней системы власти.

      Все отмеченное говорит о том, что в настоящее время достаточно трудно найти того, кто, хотя бы на декларативном уровне, не проявлял бы заинтересованности в эффективно работающей, но главное — справедливой системе правосудия. Именно поэтому негативная ситуация, сложившаяся в данной сфере, а также пути ее оздоровления закономерно порождают особый исследовательский интерес.

      При всем многообразии проблем, которые априори свойственны сфере правосудия, представляется достаточно важным обратить внимание на сугубо репрессивный характер функционирования в России данной системы. Еще  более репрессивной даже в сравнении с известными периодами в истории нашей страны. Весьма репрессивный и совершенно неадекватный характер действующего уголовного законодательства накладывается на иной негативный феномен, продуцируемый существенными нарушениями принципов и законодательных норм чиновниками от правосудия. Такое наложение порождает некий резонанс, проявляемый в виде синергетического эффекта, многократно усиливающего крайне негативное воздействие системы на общество в целом.    

      Здесь же следует обратить внимание на то, что последние годы к числу органов правосудия все чаще стали относить не только судебные органы, но и органы предварительного расследования, а также прокуратуру. И такое обобщение вполне оправданно, поскольку, при казалось бы совершенно различных функциях, на практике упомянутые ведомства слились в единое целое, образовав собой некий равнобедренный треугольник. В данном случае каждая сторона упомянутой геометрической фигуры представляет собой одно из названных репрессивных ведомств. Здесь, как можно заметить, нет места стороне защиты. Как представляется автору, эта фигура наиболее иллюстративно передает жесткий, устойчивый и самодостаточный характер анализируемой системы, демонстрирующей недопустимое единство по каждому рассматриваемому этими ведомствами уголовному делу. Крайне устойчивой данная система оказалась и к каким-либо преобразованиям.  

       В постсоветской России, очевидно по причине целого ряда непродуманных организационно-правовых решений, были созданы условия, при которых границы между названными ведомствами постепенно стали размываться, образовав, по сути, единую репрессивную систему. Правоохранительные и правоприменительные органы стали решать задачи не столько борьбы с преступностью, сколько борьбы с конкретными гражданами, попавшими по тем или иным причинам в сферу их внимания. Выступая «единым фронтом» такая система уже не оставляет подследственным никаких шансов на справедливую оценку произошедшего. Какими бы явными и существенными не были нарушения уголовно-процессуального законодательства или институциональными ошибки в квалификации тех или  иных деяний, упомянутое единство названных органов слишком часто стало в конечном счете приводить к принятию неправосудных приговоров.     

      Вместе с тем, истоки названной негативной ситуации, видимо, следует искать в подмене понятий ряда базовых категорий, на которых более ста лет основывалась вся криминалистическая доктрина. К числу таких категорий следует отнести следственную версию, представляющую собой рабочую гипотезу произошедшего события или, иными словами, предположение, сделанное на основе имеющихся фактических данных. 

       Любая следственная версия служит цели концентрации усилий следственного ведомства на определенных направлениях проводимого расследования. Вполне очевидно, что на первоначальных этапах предварительного расследования следствие априори не может располагать точными сведениями   ни об обстоятельствах анализируемого события, ни о причастности (непричастности) того или иного лица к этому событию. Столь необходимые сведения для синтезирования выводов о произошедшем добываются благодаря кропотливой и длительной работе следствия. В связи с указанным, вполне закономерно то, что в ходе проводимых следственных действий какие-то версии отметаются, но при этом могут появляться новые И не факт, что хотя бы одна из первоначально выдвинутых версий в конечном итоге найдет свое подтверждение. Именно поэтому никакая следственная версия не может ставиться во главу угла уголовного дела и использоваться как некий алтарь для жертвоприношений. Это всего лишь рабочий инструмент предварительного расследования, позволяющий упорядочить следственные действия. Именно поэтому никакая следственная версия не может ставиться по значимости выше фактических обстоятельств произошедшего.  

      Все отмеченное является достаточно традиционным взглядом на предназначение следственной версии. Однако, к большому сожалению многие уголовные дела в настоящее время строятся не столько на фактах, сколько на предположениях и домыслах органа предварительного расследования. При этом именно этой заведомо неправомерной основе расследования придается статус официальной версии произошедшего. А после того, как соответствующая версия найдет свое отражение в официальных процессуальных документах, то от нее впоследствии ни орган предварительного расследования, ни прокуратура, ни суд уже, скорее всего, не отступят. Вектор уголовного преследования останется неизменным даже в том случае, если для этого будут все основания. Несмотря ни на какие доказательства, представленные стороной защиты, первоначально избранная следствием версия, как правило, уже не меняется. Ее от «посягательств» со стороны защиты будут «охранять» как «зеницу ока» всеми возможными и не всегда законными способами. В таких «баталиях» порой, как в кривом зеркале, теряются все разумные ориентиры, а иногда и логика принимаемых органами правосудия решений.

       В настоящее время версия как базовый криминалистический институт потеряла свое изначальное предназначение. Сегодня она используется в роли некой матрицы. А все поступающие следствию сведения подвергаются наложению на эту матрицу. В случае если сведения (в виде результатов оперативно-разыскных мероприятий, допросов, очных ставок, заключений экспертиз и прочее) в данную матрицу не укладываются, или, иными словами, «не работают» на официальную версию, то такие сведения к материалам уголовного дела не приобщаются. Эти материалы из уголовного дела, скорее всего, будут изъяты.  

     Таким образом, официальная версия, вместо того чтобы являться всего лишь вектором проводимых следственных действий, приобрела совершенно иную роль – роль «прокрустова ложа», отсекающего все «лишнее». При использовании такого рода «методики» сбора доказательств вполне закономерным является то, что большинство уголовных дел не отражают, даже отдаленно, ни фактических обстоятельств произошедшего, ни, тем более, достоверной роли в этом деле обвиняемого.

      Указанная ситуация, существующая в настоящее время при проведении предварительной проверки и следственных действий, к сожалению, продуцирует весьма печальный феномен — «назначение» на роль виновных тех или иных лиц. Отмеченному способствует игнорирование сотрудниками названной системы целого ряда принципиальных вопросов: имело ли произошедшее событие криминальный характер; кто на самом деле был причастен к совершению преступления; какие при избрании меры пресечения или назначении наказания законодателем провозглашены цели; как будет воспринято обществом неправосудное по своей сути решение суда; появится ли возможность у подсудимого в будущем социализироваться и пр.  

      Очень часто представители органов правосудия под эгидой так называемой борьбы с преступностью на деле ведут борьбу за показатели, не проявляя при этом никакого интереса к защите конституционных прав и свобод человека и гражданина. Возникает вполне закономерный вопрос, а какой смысл в провозглашении борьбы с преступностью в отрыве от интересов отдельной личности и общества в целом? Понятно, что если игнорируется истинное предназначение системы правосудия, то в таком случае отсутствует какой-либо смысл в самой деятельности названных ведомств.

      Цепочка представленных выше авторских суждений продуцирует и другой далеко не праздный вопрос. А какую из меньших бед гипотетически выбрал бы среднестатистический индивидуум? Быть потенциальной жертвой преступника, но при этом иметь определенные шансы на свою защиту от преступных посягательств, либо отдать себя на милость чиновника от правосудия? В последнем случае можно говорить о несоизмеримо большей угрозе стать жертвой должностного лица, которое отказывается в своей профессиональной деятельности от следования основополагающим принципам, крайне свободно толкует предписания норм действующего законодательства и к тому же — практически неподконтрольно со стороны вышестоящих органов. Все отмеченное усугубляется повсеместным «братанием» сотрудников дознания, следствия, прокуратуры и суда.

     Как показывает практика, чиновника от правосудия совершенно не интересует ни обеспечение принципов социальной справедливости, ни соблюдение требований закона, ни, тем более, судьба конкретной личности. В большинстве случаев главным движущим мотивом принимаемых процессуальных решений, к сожалению, стало собственное благоприятное существование в «родном» ведомстве, включая: карьерный лифтинг, возможность бесконтрольного обогащения, ощущение собственной власти и предоставляемых ею широких полномочий и пр.    

      Детальный анализ целого ряда уголовных дел, возбужденных в последнее время, показывает, что сбор материалов, необходимых для расследования,  осуществляется по принципу — чем больше документов, тем лучше. Следование такому принципу приводит к тому, что уголовные дела «раздуваются» до непомерных размеров. Отмеченное достигается даже такими незамысловатыми способами, как многократное приобщение к материалам уголовного дела одних и тех же копий документов.

     Все это, вероятно, делается для того, чтобы сам по себе объем уголовного дела производил неизгладимое впечатление на должностное лицо, за которым, в соответствии с УПК РФ, закреплена обязанность принимать то или иное процессуальное решение. И, как показывает практика, далеко не каждый руководитель следственного ведомства, прокурор или судья решается на ознакомление с содержанием уголовного дела. К большому сожалению, при существующей «текучке» даже такие «маленькие хитрости», на которые идут следователи, крайне редко дают сбой. Объемы собранных «доказательств», как правило, для представителей прокуратуры и суда становятся важнейшим подтверждением доказанности виновности подследственного. При этом, соответственно, «торжествует» так называемая официальная версия произошедшего.            

     Исходя из всего вышесказанного понятно, что если сей многотомный «труд» не подвергнуть детальному осмыслению и критическому анализу, то принятие адекватного процессуального решения прокурором или судьей становится практически невозможным делом. Сторона защиты в указанном случае находится в более выгодном положении, поскольку в последнее время адвокаты все чаще стали обращаться к помощи специалистов. Такая помощь позволяет обеспечить по-настоящему беспристрастный анализ соответствующего уголовного дела и на этой основе синтезировать выводы, касающиеся всего круга правовых вопросов.

    Среди «хитростей», которые служат для обеспечения «работы» упоминаемого ранее «матричного метода» сбора и оценки доказательств, следует указать на:

    1) использование при допросах наводящих вопросов таким образом, чтобы они давали заведомо программируемый результат. К числу явно некорректных вопросов можно отнести следующий:

   Следователь. Вы знакомы с гражданином М., живущим по соседству?

   Допрашиваемый. Да!

      В протоколе записывается: тесно общался с М., лидером такой‑то экстремисткой группировки.

      Как можно заметить, разница очевидна;

      2) проведение очных ставок, осуществляемых даже в тех случаях, когда подозреваемый (обвиняемый) от дачи показаний отказался, сославшись на ст. 51 Конституции РФ. Тем самым орган предварительного расследования пытается использовать методы психологической атаки и спровоцировать названное лицо к даче показаний;

      3) постановку вопросов экспертам при назначении судебных экспертиз таким образом, чтобы результаты экспертиз ненароком не поставили под сомнение официальную версию. Также нередкими стали случаи назначения следствием судебных экспертиз для проформы. Как можно заметить, главной целью назначения экспертиз стало не доказывание в материальных составах наличия причинно-следственной связи между деянием и наступившими вредными последствиями, а то, чтобы следователя не упрекнули в отсутствии соответствующих заключений в материалах уголовного дела.

      В арсенале следствия присутствует ряд приемов противодействия работе стороны защиты. В указанном контексте нельзя не обратить внимание на то, что до окончания расследования у адвоката нет возможности для ознакомления в полном объеме с собранными по делу материалами. Такая возможность, как известно, возникает лишь в порядке предписаний ст. 217 УК РФ. Соответственно, до этого момента сторона защиты может располагать только копиями тех процессуальных документов, которые, согласно УПК РФ, могут составляться лишь с участием и в присутствии адвоката (протокол допроса подозреваемого, протокол допроса обвиняемого, протокол очной ставки с участием подозреваемого или обвиняемого, протокол ознакомления с результатами судебной экспертизы и пр.).

      В силу действующих предписаний уголовно-процессуального законодательства об общем ходе проводимого расследования сторона защиты может судить, лишь ориентируясь на содержание очень узкого круга упомянутых ранее процессуальных документов. По замыслу законодателя, эти нормативные предписания призваны защитить ход расследования от вмешательства заинтересованных лиц. Вместе с тем, отмеченное вовсе не означает, что применительно к системе предварительного расследования законодателем не был предусмотрен механизм партнерского сотрудничества следствия со стороной защиты. Вполне очевидно, что использование такого механизма предполагает взаимную выгоду обоим субъектам уголовного процесса. К числу элементов такого сотрудничества следует отнести наделение стороны зашиты правом на ходатайство перед органом предварительного расследования, например, в части корректировки вопросов, формулируемых следствием в постановлениях, о назначении судебных экспертиз либо ходатайства о назначении дополнительных видов экспертиз.

      Вполне очевидно, что соответствующий механизм, в первую очередь, предопределяет широкие возможности для объективизации результатов расследования. В конечном счете он позволяет пролить свет на большую часть обстоятельств произошедшего, а значит, и раскрыть фактическую роль лица (лиц) в инкриминируемом ему преступлении.

     Однако все отмеченное следствием воспринимается как помеха для собственной профессиональной деятельности. На практике это выливается в то, что любые ходатайства стороны защиты, даже когда они вполне обоснованы, на корню отметаются. Стало уже скорее правилом, чем исключением, когда по большинству подобных ходатайств стороны защиты следствием выносятся постановления о полном отказе в их удовлетворении. При этом в качестве так называемых «хитростей» следователи берут «на вооружение» следующие приемы. В частности, для того чтобы скрыть суть вопросов, содержащихся в упомянутых ходатайствах, эти ходатайства к материалам уголовного дела просто не прикладываются. Содержание ходатайств, как правило, не усматривается и из самих постановлений об отказе в их удовлетворении. Таким образом, в материалах уголовного дела достаточно сложно усмотреть какие-либо основания, для того чтобы хоть в чем-то можно было бы орган предварительного расследования упрекнуть. Те или иные контраргументы стороны защиты можно обнаружить только в том случае, если материалы уголовного дела подвергнуть детальному «контент-анализу» и/или ознакомиться с содержанием «адвокатского досье».

      Все названные «хитрости» и приемы призваны обеспечить максимально полное блокирование любых инициатив стороны защиты. А следовательно, не только устранить любые преграды для функционирования соответствующей «репрессивной машины», но и дать ей возможность и дальше осуществлять сбор своего «печального урожая» — уносить в небытие людские судьбы либо наносить этим судьбам непоправимые «увечья». 

     Далее несколько слов следует сказать о таком важном процессуальном документе, как обвинительное заключение. Назначение названного документа хорошо известно: изложить все собранные материалы по уголовному делу в сжатом виде, но при этом достаточно точно передать содержание обстоятельств произошедшего, а также роль подследственного в содеянном. Однако на практике многие формулировки и утверждения, используемые при изложении данного процессуального документа, не соответствуют действительности. Чтобы это завуалировать, все свои суждения и выводы следствие старается сформулировать абстрактно, «вытравливая» любые противоречия и сомнения в «справедливости» выдвинутой версии и принятых по делу процессуальных решений. Используемые в обвинительном заключении формулировки оторваны от действительности. Они, как правило, не соответствуют обстоятельствам дела, не отражают суть произошедшего и, соответственно, зачастую никак не свидетельствуют о виновности подследственного. Все отмеченное направлено на минимизацию вероятности контрнаступлений стороны защиты как при ознакомлении с материалами уголовного дела прокурором, так и при рассмотрении этого дела судом.  

      К сожалению, уже на этапе ознакомления с содержанием обвинительного заключения прокурором происходит «сращивание» интересов названных ведомств. Механизм такого сращивания достаточно прост. Изучение уголовного дела и обвинительного заключения в большинстве случаев возлагается на помощника прокурора. Сам прокурор с уголовным делом, как правило, не знакомится. Соответственно, свое решение об утверждении или неутверждении заключения прокурор принимает на основе доклада, представленного его помощником.

     Далее, в случае если обвинительное заключение утверждено, то функция поддержания обвинения в суде возлагается уже на третьего сотрудника прокуратуры. При этом, как показывает практика, данное лицо в полном объеме с материалами уголовного дела знакомится крайне редко. Для этого отсутствуют необходимые стимулы, поскольку уже заведомо все задействованные в этом процессе ведомства выступают на одной стороне. Государственный обвинитель всеми силами будет отстаивать версию органа предварительного расследования еще и в целях сохранения «лица» своего ведомства, так как,  утвердив обвинительное заключение, прокуратура уже «на автомате» становится на сторону следствия. При этом никакие доводы защиты, как правило, не принимаются. Такого рода патовая по своей сути ситуация противоречит здравому смыслу и основополагающим правовым принципам. Эта ситуация сродни некоему ритуалу, смысл и истинный характер которого уже безвозвратно утерян.

     И наконец, определяющей инстанцией по рассмотрению уголовного дела является, как известно, суд. Вместе с тем, стало скорее правилом, чем исключением, когда названный правоприменительный орган также автоматически занимает позицию обвинения. Соответственно, все надежды стороны защиты на то, что хотя бы на этом этапе дело будет рассматриваться объективно, вероятнее всего, не оправдаются. При всей закрытости судебной системы, данный феномен все же поддается объяснению. Среди факторов, обуславливающих принятие достаточно широкого круга решений, явно не соответствующих ни житейской логике ни основополагающим конституционным принципам, следует назвать следующие:

• доминирующая репрессивная психология судей[1];
• оправдательный приговор либо приговор, не связанный с лишением свободы, судейским сообществом в лучшем случае воспринимается как проявление недостаточной принципиальности судьи, принявшего такое решение. В худшем случае — оправдательный приговор тем же судейским сообществом будет воспринят как свидетельство проявления коррупции;
• повсеместный отказ в деятельности судей от реализации принципа экономии уголовных репрессий осуществляется в фарватере общей репрессивной уголовной политики, проводимой в том числе и со стороны законодательной ветви государственной власти.

       Таким образом, орган предварительного расследования, прокуратура и суд, с момента возбуждения уголовного дела и до момента вынесения приговора по делу, фактически выступают единым фронтом. Не искушенному в вопросах юриспруденции лицу такая ситуация может показаться проявлением нетерпимости к фактам преступных посягательств. Однако это далеко не так. При таких обстоятельствах теряется всякий смысл во всей замысловатой системе, именуемой правосудием. Изначальная идея разделения функций между названными ведомствами на практике перестала нести смысловую нагрузку. Однако именно такое разделение является базовым условием работы механизма, при котором каждое социально опасное событие подвергается многоступенчатой юридической оценке. А основная цель отмеченного – сделать ничтожно малым число нарушений предписаний норм уголовно-процессуального законодательства, а также минимизировать ошибки в квалификации деяний. 

      Как известно, отечественная система правосудия отчасти схожа с англосакской, при которой сторона защиты и сторона обвинения состязаются между собой, преследуя прямо противоположные цели доказывания. Роль суда в этом процессе — это роль арбитра, где главной задачей названного ведомства является оценка доказательств, представленных каждой из названных сторон. Соответственно, состязательность процесса призвана стимулировать обе стороны убедить суд в правоте своей позиции. Вместе с тем, сложившиеся в нашей стране юридические реалии указывают на то, что суд, лишь за редким исключением, уже изначально не выступает на стороне обвинения. По этой причине неудивительно, что далеко не всякий адвокат-защитник может привести из своей многолетней практики хотя бы один пример, когда его профессиональные усилия увенчались успехом, выразившимся в вынесении оправдательного приговора его доверителю.

      Все отмеченное заставляет прийти к весьма печальному выводу: сложившаяся в стране система правосудия даже отдаленно не напоминает состязательность процесса. Судебный процесс, к сожалению, смахивает на постановку некоего шоу, которое можно наблюдать на арене в виде поединка американских борцов с заранее прогнозируемым результатом. При таком характере судебного разбирательства приговор суда крайне редко отвечает требованиям законности, обоснованности и справедливости, установленным статьей 297 УПК РФ.

      Хорошо известно, что авторы действующего в настоящее время уголовно-процессуального законодательства, основываясь на каких-то, видимо, понятных только им самим философских взглядах в части понимания сущности категории «объективной истины», от ее упоминания в УПК РФ отказались. Однако, не придумав ничего лучшего, в статье 17 названного Кодекса эти авторы ввели весьма удручающую формулировку — следователь, прокурор, судья оценивают доказательства в соответствии с законом и своей совестью.

     Оценивая в контексте упомянутого положения Закона общий тренд функционирования системы правосудия, следует отметить следующее. В специальной литературе существует множество работ, посвященных данному вопросу. И, как водится, имеются сторонники обеих точек зрения. Одна группа как мантру повторяет доводы авторов УПК РФ о том, что достижение объективной истины невозможно. Другие высказывают сомнения в части правомерности используемой в ст. 17 УПК РФ формулировки, обращая внимание на ее искусственный характер, противоречащий потребностям практики.  

      Как представляется, основной недостаток упомянутой формулировки заключается в следующем. «Объективная истина» является категорией, которая доступна для восприятия и оценки не только всем без исключения субъектам уголовного процесса (стороне защиты, стороне обвинения и суду), но и, в не меньшей степени, населению. Таким образом становится понятным, что наличие соответствующей опорной категории в УПК РФ делает процесс принятия решений со стороны органов правосудия открытым для восприятия гражданского общества. По своей сути это и есть канал «обратной связи», через который со стороны населения всегда обеспечивался контроль за работой этих ведомств.

     Если же оценить сложившуюся в настоящее время следственно-судебную практику в контексте положений ст. 17 УПК РФ, то можно сделать один единственный вывод. Инициаторами этой законодательной новеллы, по сути, найдено весьма «гениальное» решение, а именно — вся система оценки доказательств всецело отдана на «откуп» чиновнику от правосудия. Соответственно, весь процесс, касающийся установления обстоятельствах произошедшего, стал относиться к некоему «сакральному» действию. Сторона защиты и гражданское общество от данной сферы ограждены плотной завесой. И всем, кто не вошел в круг особо «избранных», только и остается, как уповать на «совесть» чиновника от правосудия. Вместе с тем, как показывает практика, механизм, заложенный в ст. 17 УПК РФ, не срабатывает вследствие двух причин, а именно: доминирования тех или иных личных мотивов такого чиновника либо преобладания коллективных узковедомственных интересов. 

     Результаты рассмотрения судами сотен тысяч уголовных дел свидетельствуют о том, что для конкретного судьи принятие оправдательного приговора, даже если для этого имеются все основания, стало крайне нежелательным делом. Поскольку для судьи всегда остается угроза прекращения его полномочий, то и в этом нередко проявляется неприкрытое лукавство, касающееся реализации принципа независимости судей. Непринятие оправдательного приговора либо приговора не столь сурового, каким он мог бы быть в силу сложившихся на данный момент традиций в судейском сообществе, к сожалению, воспринимается как отказ данного судьи от активной борьбы с преступностью либо, что еще хуже, как его вовлечение в ту или иную коррупционную схему. Исходя из названных условий, судье остается одно из двух: либо под любым предлогом приостановить рассмотрение дела в суде и отправить его прокурору на доследование (в надежде, что оно на каком-то этапе затеряется), либо как-то «договариться» со своей совестью и вынести неправосудный приговор.

      Вместе с тем, какими бы ни были мотивы принятия судьей неправосудного приговора, соответствующий приговор всегда выносится от имени Российской Федерации. Соответственно, в тех случаях, когда необоснованность и незаконность такого приговора прослеживается явно, отмеченное не может крайне негативно не сказываться на авторитете государственной власти. При этом, если учесть, что человеку свойственно смотреть на весь Мир через призму собственного бытия, то однажды такое лицо или его близкие, став жертвой правосудия, уже и в дальнейшем будут воспринимать этот Мир преимущественно через «серые и темные тона». Сложно в этом случае требовать от таких лиц проявления неких патриотических чувств. Следовательно, только по-настоящему справедливые судебные решения способны «цементировать» гражданское общество.

      Все отмеченное автоматически поднимает и другую проблему со схожей природой. Достаточно часто в средствах массовой информации сообщается о том, что органы власти озаботились демографическими проблемами в стране, что, бесспорно, является важным. В связи с этим отказ от соблюдения целого ряда гуманитарных принципов, включая принцип экономии уголовных репрессий со стороны субъектов уголовной политики, становится совершенно непонятным, причем с точки зрения чисто прагматических позиций. Размахивая без всякой нужды «юридической дубинкой», органы власти с точностью до наоборот решают упомянутые демографические проблемы. Забывая, что своими действиями не только сокращают население детородного возраста, но и порождают целый ряд иных социальных проблем, связанных с семьей, деторождением, их воспитанием и пр. А каждый неправосудный приговор, лишенный социально-правовой основы, крайне негативно сказывается в том числе и на устоях государственности страны. Такая система правосудия, к сожалению, «вбивает клин» между органами власти и гражданским обществом. Однако если принять во внимание, что эта система носит фундаментальный характер, то и игнорирование роли системы правосудия в укреплении гражданского общества заведомо является действием недальновидным. При этом реализации требований закона очень часто мешают «неуставные отношения», складывающиеся между различными правоохранительными и правоприменительными ведомствами. Главное предназначение таких «отношений» — любыми способами «спрямлять углы» и упрощать работу этих ведомств. Следовательно, для оздоровления ситуации в указанной сфере необходимо вернуть работу органов правосудия к их исходным принципам. Требуется разобщить между собой эти ведомства, не дав им по-прежнему функционировать в едином ключе, когда функции следствия в расследовании уголовного дела плавно передаются по эстафете прокуратуре для поддержания обвинения в суде.  А прокуратура, в свою очередь, передает свои функции суду. И получается, что для суда близкими по духу являются следствие и прокуратура, но весьма чуждой – сторона защиты.

      Исследование целого ряда уголовных дел, включая приговоры, вынесенные по этим делам, свидетельствует о том, что современная система правосудия представляет собой весьма удручающее зрелище. Даже по сравнению с работой названных ведомств в бытность СССР, современная система правосудия во многом проигрывает. Что же требуется для исправления ситуации? На взгляд автора, не так уж много. Органам власти необходимо всего лишь осознать глубину проблемы, а для ее разрешения проявить свою политическую волю.

[1] Видимо, именно этим можно объяснить практику назначения судей в странах Запада только среди кандидатов, которые ранее занимались адвокатской практикой. Соответственно, бывшие сотрудники правоохранительных органов на эти должности в указанных странах не назначаются.

Илона Оськина, д. ю. н., г. Москва

Александр Лупу, д. ю. н., г. Москва

Сегодня, национальное право Российской Федерации переживает период гуманизации. На первый план современного законотворчества выходит человек: его жизнь, самобытность, неповторимость, уникальность.

Однако, не смотря на это, в настоящее время раздается все больше голосов и за, и против смертной казни. Часто кардинально полярные взгляды на отдельные аспекты права на жизнь могут привести к правовому конфликту не только внутригосударственных правовых систем, но и к существенным противоречиям в сфере применения международного права и осуществления международного правосудия. Тем временем, единые стандарты оценки тех или иных действий способны в дальнейшем привести к формированию не только единой юридической, но и философской точки зрения на тот или иной вопрос. В этом смысле невозможно не отметить роль Европейского суда по правам человека. Как усматривается из приведенных в данной статье примеров, чаще всего достаточно узкая правовая характеристика, содержащаяся непосредственно в правовой норме, может быть существенно расширена в судебном решении по конкретному делу, и стать, фактически, частью данной нормы. Наиболее ярко это отражают положения о смертной казни.

Очевидно, что именно Европейский суд по правам человека обладает несомненным авторитетом и является одним из наиболее ярких образцов международного правосудия, решения которого имеют обязательную юридическую силу для стран, подпадающих под его юрисдикцию. Поскольку решения Европейского суда затрагивают наиболее заметные и спорные моменты современного международного права, определение Судом единой аргументированной позиции относительно отдельных аспектов права на жизнь позволит значительно упростить рассмотрение дел касающихся применения смертной казни.

При этом, решение проблем института смертной казни является ключевым не только в процессах гуманизации пенитенциарной системы, но и общества в целом. Именно с отказом от такого вида наказания как смертная казнь в значительной степени связано определение места и роли Российской Федерации как социального, демократического и правового государства в системе международных отношений.

Право на жизнь как основная ценность современного общества.

Европейский суд по правам человека (далее — ЕСПЧ) неоднократно заявлял об особо важном месте, которое занимает в демократическом обществе право на жизнь, закрепленное ст. 2 Конвенции о защите прав человека и основных свобод[1] (далее — Конвенция).

Так, в ст. 2 Конвенции предусматривается право человека на жизнь, которое, как отметил ЕСПЧ в решении Андроникоу и Константиноу против Кипра (Andronicou and Constantinou v. Cyprus)[2], «… является одним из наиболее фундаментальных положений Конвенции и охраняет одну из основных ценностей демократического общества»[3]. Данный подход неоднократно подтверждался Судом и в решениях принимаемых по Российской Федерации, как правило, по многочисленным жалобам связанным с гибелью людей во время проведения специальной антитеррористической операции на территории Чеченской Республики, например, по таким делам как: «Хамзаев и другие (Khamzayev and others) против Российской Федерации»[4], «Исаева (Isayeva) против Российской Федерации»[5], и др.[6] 

Несмотря на важность права на жизнь, ЕСПЧ впервые рассмотрел дело, которое нарушало ст. 2 Конвенции только в 1995 г. — «Маккан и другие против Соединенного Королевства»[7] под условным названием «гибралтарское дело», в котором государство-ответчик было признано ответственным за нарушение ст. 2 Конвенции по причине, того что службы спецназначения убили трех террористов Ирландской Республиканской Армии. После этого дела, количество обращений в ЕСПЧ о нарушении ст. 2 Конвенции начало стремительно расти, в основном за счет дел, где государством-ответчиком была Турция, например, дело «Курт против Турции» от 25 мая 1998 г.[8], дело «Акдивар против Турции» от 16 сентября 1996 г.[9] и т.д.[10]). Самым значимым аналогичным прецедентом в отношении России за последнее время можно считать решение по делу «Финогенов и другие (Finogenov and others) против Российской Федерации»[11].

Итак, первое предложение части 1 ст. 2 Конвенции возлагает на государство обязательство охранять право каждого человека на жизнь законом. По мнению Европейской комиссии по правам человека, отраженной в докладе по делу Маккан и другие против Соединенного Королевства, статью 2 не следует толковать как такую, которая требует наличия во внутреннем праве идентичной формулировки. Достаточно, чтобы национальное право реально обеспечивало охрану права, предусмотренного Конвенцией. Европейский суд в решении по указанному делу согласился с выводами Европейской комиссии, подчеркнув, что Конвенция о защите прав человека и основополагающих свобод не обязывает Высокие Договаривающиеся Стороны инкорпорировать ее нормы в национальное законодательство, и в функции органов Конвенции не входит изучение in abstracto — соответствия законодательных или конституционных норм государств требованиям Конвенции.

Суд неоднократно указывал в данном решении, что государства не могут отступить от своих обязательств по настоящей статье ни при каких обстоятельствах. При этом, ст. 2 тесно связана со ст. 3 Конвенции, поскольку они вместе защищают одну из основополагающих ценностей демократических государств Совета Европы.

Однако право на жизнь не является абсолютным (в отличие от запрета пыток, предусмотренного ст.3 Конвенции). Хотя ст.2 Конвенции и содержит формулировку о невозможности лишения человека жизни: «иначе как по приговору суда, вынесенному после признания лица виновным в совершении преступления, за которое предусмотрено такое наказание». Потому ст.2 толкуется Судом в связке с п.1 ст.2 Протокола №6 к Конвенции, которая предусматривает отмену смертной казни, хотя государства, которые ратифицировали Протокол №6 сохраняют право применять смертную казнь за деяния, совершенные во время войны или неизбежной угрозы войны.

Кроме того, в ст.15 Конвенции содержится положение о частичном отступлении от обязательств, предусмотренных Конвенцией, «во время войны или другой чрезвычайной ситуации в государстве, которая угрожает жизни нации». И хотя отступления от ст.2 не допускаются ни при каких обстоятельствах, кроме «случаев смерти в результате правомерных военных действий», которые определяются международным правом[12]. Однако в настоящее время в практике Суда отсутствует толкование понятия «войны и правомерных военных действий».

Исполнение смертного приговора как исключение из права на жизнь.

Итак, часть 1 ст. 2 Конвенции содержит первое законное основание отступления от права на жизнь, а именно: исполнение смертного приговора суда, вынесенного после признания лица виновным в совершении преступления, за которое законом предусмотрено такое наказание. При этом, очевидно, что смертные приговоры национальных судов, для того, чтобы были совместимыми с Конвенцией, должны не противоречить целому ряду других ее положений. Так, судебные приговоры должны быть результатом справедливого разбирательства с соблюдением гарантий, установленных статьей 6 Конвенции и выноситься за преступления, определенные в законодательстве как такие, которые караются смертной казнью на момент их осуществления в соответствии со статьей 7 Конвенции. При применении смертной казни и ее осуществлении, реализации права на помилование, не должно допускаться никаких проявлений дискриминации согласно статье 14 Конвенции, способ осуществления смертной казни не должен носить бесчеловечный характер (статья 3 Конвенции).

Судья Ж.Г. Мейер, выражая мнение по делу Серинг (Soering) против Соединенного Королевства[13], обратил внимание на то, что формулировка, которая содержится во втором предложении части 1 ст. 2 Конвенции была принята более чем 40 лет назад в конкретных исторических обстоятельствах, а поскольку эта формулировка как и раньше допускает при определенных условиях смертную казнь в мирное время, то она не отражает современную ситуацию и отстает от развития правового сознания и правовой практики. De facto такого наказания больше не существует ни в одном из государств — участниц Конвенции. Его противоправность была признана Комитетом Министров, когда он открыл к подписанию Протокол № 6 к Конвенции.

Запрет на исполнение смертного приговора.

Действительно, толкование категории «право на жизнь» было значительно расширено Протоколом № 6 к Конвенции от 28 апреля 1983 года. Согласно статье 1 Протокола, смертная казнь отменяется. Никто не может быть приговорен к смертной казни или казнен. Вместе с этим, запрещая применение смертной казни в мирное время, Протокол № 6 позволяет государствам применять смертную казнь за деяния, совершенные во время войны или при неизбежной угрозе войны. Такое наказание применяется только при условии, что такая возможность была предусмотрена государством в национальном законодательстве.

В особом мнении по делу Серинг (Soering) против Соединенного Королевства, все тот же судья Ж.Г. Мейер также подчеркнул, что ни одно государство — участник Конвенции, даже если оно еще не ратифицировало Протокол № 6, не имеет права выдавать любое лицо, если в результате этой экстрадиции это лицо подвергается риску быть казненным в запрашиваемом государстве. Выдача лиц при данных обстоятельствах противоречит европейским стандартам справедливости и несовместимо с публичным порядком в Европе.

Качественно иной, по сравнению с ранее принятым, подход к смертной казни в рамках Совета Европы связан с Протоколом № 13 к Конвенции от 5 мая 2002 года. Согласно статье 1 Протокола, смертная казнь отменяется. Также, закрепление соответствующего принципа влечет за собой полный отказ от смертной казни во всех случаях и за любые действия, включая действия, совершенные во время войны или неизбежной угрозы войны.

По мнению ряда государств — участниц Протокола № 13 право каждого человека на жизнь является основополагающей ценностью в демократическом обществе, а отмена смертной казни составляет суть от сути защиты этого права и полного признания достоинства, присущего всем людям[14].

Таким образом, в самой Европе в течение полувека отношение к смертной казни подверглось законодательной эволюции — от возможности закрепления к необходимости полной отмены.

Однако, несмотря на положения Протоколов № 6 и № 13 к Конвенции о защите прав человека и основных свобод, отменить смертную казнь в мирное время и при любых обстоятельствах, смертная казнь на сегодня не может считаться абсолютно запрещенной в силу того, что Протокол № 13 не был ратифицирован всеми европейскими странами.

[1] Конвенция о защите прав человека и основных свобод (Заключена в г. Риме 04.11.1950) (с изм. от 13.05.2004) (вместе с «Протоколом [№ 1]» (Подписан в г. Париже 20.03.1952), «Протоколом № 4 об обеспечении некоторых прав и свобод помимо тех, которые уже включены в Конвенцию и первый Протокол к ней» (Подписан в г. Страсбурге 16.09.1963), «Протоколом № 7» (Подписан в г. Страсбурге 22.11.1984)) // Собрание законодательства РФ, 08.01.2001, № 2, ст. 163.

[2] Постановление Европейского Суда по правам человека по делу «Андронику и Константину против Кипра» (Andronicou and Constantinou v. Cyprus), от 09 октября 1997 года (жалоба № 25052/94). Документ опубликован не был. [Электронный ресурс] сервер Европейского суда по правам человека, режим доступа: http://www.echr.coe.int.

[3] Гомьен Д. Путеводитель по Европейской конвенции о защите прав человека. — Страсбург, Совет Европы, 1994. — 162 с. – С.80.

[4] Постановление ЕСПЧ от 03.05.2011 «Дело «Хамзаев и другие (Khamzayev and others) против Российской Федерации» (жалоба № 1503/02)// Российская хроника Европейского Суда, 2013, № 1.

[5] Постановление ЕСПЧ от 24.02.2005 «Дело «Исаева (Isayeva) против Российской Федерации» (жалоба № 57950/00)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2005, № 12.

[6] Более подробно анализ этих и других дел в отношении России, приводится в статье Чернышовой О. Применение силы: Обзор прецедентной практики Европейского суда за последнее время // Права человека: Практика ЕСПЧ. 2013. № 1.

[7] Постановление Европейского суда по правам человека от 27.09.1995 «Макканн (McCann) и другие против Соединенного Королевства» // Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 2.- М.: Норма, 2000. С. 123 — 149.

[8] Постановление Европейского суда по правам человека от 25.05.1998 «Курт (Kurt) против Турции»// Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 2.- М.: Норма, 2000. С. 509 — 533.

[9] Постановление Европейского суда по правам человека от 16.09.1996 «Акдивар (Akdivar) и другие против Турции»// Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 2.- М.: Норма, 2000. С. 216 — 247.

[10] Более подробно см., например: Глотов С.А., Петренко Е.Г. Права человека и их защита в Европейском Суде. — Краснодар: Издательский дом «Юг», 2000. — 142 с. – С. 20-21.

[11] Постановление ЕСПЧ от 20.12.2011 «Дело «Финогенов и другие (Finogenov and others) против Российской Федерации» (жалобы № 18299/03 и 27311/03)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2012, № 9.

[12] Более подробно см.: Оськина И.Ю., Лупу А.А. Международное уголовное право: Учебное пособие для бакалавров. — М.: ИТК Дашков и К, 2012. — 312 с.

[13] Постановление Европейского суда по правам человека от 07.07.1989 «Серинг (Soering) против Соединенного Королевства»// Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 1.- М.: Норма, 2000. С. 637 — 658.

[14] Более подробно см., например: Семенов И.С. Право на жизнь: международно-правовой аспект: дисс. … к.ю.н. Дипломат. акад. МИД РФ. — Москва, 2009. — 224 с.

Илона Оськина, д. ю. н., г. Москва

Александр Лупу, д. ю. н., г. Москва

Конвенционное положение предусматривающее лишение свободы человека в соответствии с законом, отражено в п.1 ст.5 Конвенции о защите прав человека и основных свобод[1], фактически указанная статья провозглашает право на свободу и личную неприкосновенность; она дополняет систему правовой защиты неприкосновенности личности, в которую входят положения статей 2, 3 и 4 Конвенции. Эти статьи составляют основную идею, которая лежит в основе всех политических систем, которые придерживаются принципа верховенства права.

Ст. 5 Конвенции оговаривает два вида правовых положений (первый касается правомерности задержания, а второй — процессуальных прав задержанных). Эта норма не содержит абсолютного права и, соответственно, не запрещает всех случаев лишения свободы. Более того, Конвенция признает интерес государства во вмешательстве в личную свободу человека. Однако любое лишение свободы должно сопровождаться минимальными гарантиями, определенными в ст. 5.

Кроме того, при раскрытии содержания права на свободу и личную неприкосновенность следует также учитывать положения Протокола № 4 к Конвенции. Согласно ст. 1 Протокола № 4, никто не может быть лишен свободы лишь на основании неспособности выполнить какое-либо договорное обязательство. Статья 2 гарантирует каждому, кто законно находится на территории какого-либо государства, иметь в пределах этой территории право на свободу передвижения и свободу выбора места жительства. Каждый свободен покидать любую страну, включая свою собственную. Осуществление этих прав не подлежит никаким ограничениям, кроме тех, которые предусмотрены законом и необходимы в демократическом обществе в интересах национальной или общественной безопасности, для обеспечения общественного порядка, предотвращения преступлений, охраны здоровья или нравственности или для защиты прав и свобод других лиц.

Статья 3 Протокола гарантирует, что никто не может быть выслан путем индивидуальных или коллективных мер с территории государства, гражданином которого он является. Никто не может быть лишен права въезда на территорию государства, гражданином которой он является.

Так, например, в деле «Грузия (Georgia) против Российской Федерации»[2] и в деле «Рахимбердиев (Rakhimberdiyev) против России»[3], Суд подтверждает, что каждый имеет право на защиту этого права, что в свою очередь означает, что лицо не может быть лишено или не может лишаться свободы, кроме случаев, установленных в пункте 1 статьи 5, а именно — гарантировать, что никто не будет произвольно лишен свободы.

Исключениями из этого права являются шесть типов обстоятельств, которые сформулированы в следующих положениях и которые являются исчерпывающим перечнем исключений из общего правила. Другими словами, Высокая Договаривающаяся Сторона не имеет права создавать дополнительные виды оснований для ареста или задержания лиц, а должна действовать в рамках, определенных Конвенцией.

Первыми прецедентами по толкованию рассматриваемого конвенционного положения, являются решения по делу «Энгель и другие против Нидерландов»[4], «Лабита против Италии»[5], в них Суд сформулировал основные критерии оценки нарушения п.1 ст.5 Конвенции:

— необходимо определить имело ли место задержание (арест);

— необходимо определить имело ли место нарушения свободы от произвольного ареста и задержания;

— необходимо определить имело ли место лишение свободы только на основании закона (необходимо отметить, что в данном случае имеется в виду национальный (внутренний) закон).

Сфера применения и пределы.

Также в решениях по данным делам указано, что ст. 5 Конвенции, в отличие от многих других ее положений, не возлагает на государство никаких позитивных обязательств, поскольку касается только запрета произвольного лишения свободы государством, оставляя вне сферы своего действия другие случаи вмешательства в сферу физической неприкосновенности лица.

А также отмечается, что ст. 5 касается только факта задержания или лишения свободы и не применяется к условиям, в которых лицо содержится. Это последнее положение подлежит защите в соответствии со ст. 3 Конвенции. Последнее положение довольно часто фиксируется в решениях ЕСПЧ, по делам против России, например, в делах: «Сигарев (Sigarev) против России»[6], или  «Ефименко (Yefimenko) против России»[7].

В целом в ст. 5 рассматривается вопрос о защите физической свободы, а также о защите от незаконного ареста или задержания. Как это видно на примере нескольких заявлений, что были признаны неприемлемыми, статья не гарантирует защиты от менее серьезных форм ограничения личной свободы, например, при соблюдении правил дорожного движения, при обязательной регистрации иностранцев или граждан, в значительном количестве случаев, когда речь идет о надзоре за условно освобожденными лицами, введение комендантского часа или о других видах контроля, которые серьезно ограничивают свободу передвижения в пределах территории проживания.

Таким образом, в соответствии с практикой Суда для того, чтобы определить, имело ли место лишение свободы, нужно сначала оценить конкретную ситуацию лица, о котором идет речь, и принять во внимание совокупность всех обстоятельств конкретного дела, а именно — вид, продолжительность, последствия и способ применения мероприятия, о котором идет речь, как это было сделано Судом, например, в деле «Старокадомский (Starokadomskiy) против Российской Федерации»[8].

Суд должен по внешним признакам рассмотреть реальную ситуацию, о которой идет речь в жалобе, и сосредоточиться на ней (см., например, Постановление ЕСПЧ по делу «Мела (Mela) против России»[9]).

Так, в деле Энгель и другие против Нидерландов (1976) Суд принял решение о том, что необходимость проживания военнослужащих в казармах не противоречит ст. 5, потому что такое ограничение «не выходит за пределы обычной военной службы». В то же время подобные ограничения в отношении гражданских лиц являются неприемлемыми. В деле Гущарди против Италии (1980) Суд принял решение о том, что лицо, которое было вынуждено оставаться на небольшом острове и было ограничено в количестве и разновидности контактов с обществом, может считаться таким, которого лишили свободы. Но в деле «Расмюссен (Rasmussen) против Дании» (1984)[10] Суд, напротив, пришел к выводу, что ст. 5 неприемлема в случае, когда опекун отдал двенадцатилетнего мальчика в психиатрическую больницу. Похожее решение было принято недавно в отношении России, по делу «Щиборщ и Кузьмина (Shchiborshch and Kuzmina) против Российской Федерации»[11]. Таким образом, разница между лишением свободы, которое нарушает ст. 5, и ограничением свободы, когда не происходит нарушения статьи, заключается в большей степени в уровне ограничений, а не в их сути.

Хотя возможность применения пункта 1 статьи 5 Конвенции к ситуациям с лишением свободы на очень короткий срок не исключается, это положение, как показывает практика конвенционных органов, считается неприменимым в случаях, когда пребывание заявителей в правоохранительных органах (полиции) продолжается всего несколько часов и не превышает времени, совершенно необходимого для выполнения определенных формальностей (см., например, Постановление ЕСПЧ по делу  «Немцов (Nemtsov) против России»[12]).

Суд рассмотрел сравнительно немного дел о нарушении подпункта (f) п. 1 ст. 5, который предусматривает задержание в связи с иммиграцией, поиском убежища и экстрадиции. Следует отметить, что Европейская конвенция по правам человека вообще не гарантирует права на политическое убежище. Но требование к «законности», изложенные в подпункте (f) п. 1 ст. 5, означает, что Высокие Договаривающиеся Стороны не могут произвольно осуществлять свои суверенные права в области, подпадающей под юрисдикцию этой статьи (Бозано против Франции (Bozano v. France) (1971)). Суд признал нарушение этого положения в деле Амююр против Франции, в котором говорится о том, что несколько человек, которые искали убежища, были задержаны в зоне международных вылетов французского аэропорта на почти трехнедельный срок и не имели при этом возможности обжаловать свое задержание.

Сдался не значит отказался.

Право на свободу, с точки зрения Конвенции, является особенно важным в «демократическом обществе», чтобы допускать потерю лицом возможности пользоваться защитой Конвенции лишь по той причине, что оно само позволит соответствующим органам задержать себя. Задержание может составлять нарушение статьи 5 Конвенции, даже если соответствующее лицо согласилось на то, чтобы его задержали (см. Решение по делу «Де Вильде, Оомс и Версип против Бельгии»[13] или по делу «Старокадомский (Starokadomskiy) против России»[14]). В этих двух делах Суд не исследовал вопрос о добровольном характере нахождения заявителей в правоохранительных органах (отделах полиции (милиции)), поскольку Суд сосредоточился на изучении того факта, что в течение периода, о котором шла речь, заявителей держали в отделе полиции (милиции) и работники полиции (милиции) проводили допросы и иные процессуальные действия в отношении событий, к которым были причастны заявители. При этом, очевидно, что предположение о том, что в указанный период заявитель, если бы захотел, мог свободно покинуть отдел полиции (милиции), является нереальным. Принимая во внимание все обстоятельства дела, Суд по обоим делам счел, что нахождение заявителя в отделе полиции (милиции) в течение указанного периода de facto составляло лишение свободы.

Лишение свободы должно быть законным и обоснованным.

Пункт 1 статьи 5 Конвенции требует, прежде всего, чтобы лишение свободы было «законным», включающий условие соблюдения процедуры, установленной законом. В этом Конвенция, главным образом, отсылает к национальному законодательству и устанавливает обязательства обеспечивать соблюдение материально-правовых и процессуальных норм законодательства, но, в дополнение к этому, она также требует, чтобы при любом лишении свободы обеспечивалась цель статьи 5 Конвенции, а именно — защита лица от произвола (см. решение по делу «Дубинский (Dubinskiy) против России»[15]. Перечень исключений из права на свободу, приведенный в пункте 1 статьи 5 Конвенции, является исчерпывающим, и только узкое толкование этих исключений соответствует цели этого положения, а именно — недопущению произвольного лишения свободы (см. решение по делу «Лабита (Labita) против Италии»)[16].

Таким образом, требование содержащиеся в пункте 1 ст. 5 ограничивает полномочия государства, потому что в практике Суда четко установлено, что термин «закон», который используется в Конвенции, не означает исключительно внутренние законодательные и подзаконные акты, а имеет более широкий и объективный смысл.

Суд отмечает, что лишение лица свободы может также потенциально подпадать под действие подпункта «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции (см., например, решение по делу «Тараканов (Tarakanov) против Российской Федерации»[17]).

Суд считает, что согласно подпункту «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции задержание лица разрешается только «для обеспечения выполнения обязанностей, установленных законом». Это означает, что по крайней мере, должна существовать какая-то невыполненная обязанность, возложенная на соответствующее лицо, и что задержание этого лица должно служить цели обеспечения исполнения такой обязанности и не должно иметь карательного характера. Сразу после того, как соответствующая обязанность будет выполнена, основание для задержания, предусмотренное подпунктом «b» пункта 1 статьи 5 Конвенции, прекращает свое существование. Кроме того, необходимо обеспечивать баланс между важными для демократического общества интересами обеспечения немедленного исполнения соответствующей обязанности и обеспечения права на свободу (см., например, решение по делу «Эдуард Шабалин (Eduard Shabalin) против России»[18]). Важными факторами обеспечения такого баланса является характер и цель обязанности, личность и характеристика задержанного лица, конкретные обстоятельства, которые привели к его задержанию, и продолжительность задержания.

Таким образом, проведенный нами обзор, позволяет заключить, что основными нарушениями права на свободу в практике российских правоохранительных органов, являются следующие:

— безосновательное задержание и заключение под стражу: лишение свободы, должно применятся не только согласно национальному законодательству, но также должно быть необходимым при данных обстоятельствах. Таким образом, такое распространенное в российской практике уголовного судопроизводства основание для избрания меры пресечения в виде ареста, как: вероятное препятствование установлению истины в деле и возможность скрыться от суда и следствия без конкретных доводов, является грубым нарушением права на свободу. Избрание меры пресечения в виде ареста основываясь только на тяжести возможного наказания также незаконно.

— незарегистрированное задержание: несоответствие времени регистрации задержания лиц моменту их фактического задержания, когда задержки в регистрации составляют примерно сутки, когда в отношении лица не определена мера пресечения в виде ареста, но с ним фактически обращаются как с подозреваемым, и он остается под фактическим контролем сотрудников правоохранительных органов и ему не разрешают покинуть здание в котором он содержится по собственному желанию.

— необоснованное назначение административного ареста в качестве административного взыскания: в России продолжает оставаться проблемой практика применения административного задержания лица под вымышленным предлогом для того, чтобы иметь возможность осуществлять процессуальные действия, связанные с подозрением в совершении уголовного преступления.

[1] Конвенция о защите прав человека и основных свобод (Заключена в г. Риме 04.11.1950) (с изм. от 13.05.2004) (вместе с «Протоколом [№ 1]» (Подписан в г. Париже 20.03.1952), «Протоколом № 4 об обеспечении некоторых прав и свобод помимо тех, которые уже включены в Конвенцию и первый Протокол к ней» (Подписан в г. Страсбурге 16.09.1963), «Протоколом № 7» (Подписан в г. Страсбурге 22.11.1984)) // Собрание законодательства РФ, 08.01.2001, № 2, ст. 163.

[2] Постановление ЕСПЧ от 03.07.2014. «Дело «Грузия (Georgia) против Российской Федерации» (I)» (жалоба № 13255/07)// Прецеденты Европейского Суда по правам человека, 2014, № 12(12).

[3] Постановление ЕСПЧ от 18.09.2014 по делу «Рахимбердиев (Rakhimberdiyev) против России» (жалоба № 47837/06)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 10.

[4] Постановление Европейского суда по правам человека от 08.06.1976 «Энгель (Engel) и другие против Нидерландов»// Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 1.- М.: Норма, 2000. С. 103 — 137.

[5] Постановление Европейского суда по правам человека от 06.04.2000 «Дело «Лабита (Labita) против Италии». Документ опубликован не был. [Электронный ресурс] сервер Европейского суда по правам человека, режим доступа: http://www.echr.coe.int.

[6] Постановление ЕСПЧ от 30.10.2014 по делу «Сигарев (Sigarev) против России» (жалоба № 53812/10)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 11.

[7] Постановление ЕСПЧ от 12.02.2013 по делу «Ефименко (Yefimenko) против России» (жалоба № 152/04)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2013, № 3.

[8] Постановление ЕСПЧ от 13.03.2014 «Дело «Старокадомский (Starokadomskiy) против Российской Федерации» (№ 2) (жалоба № 27455/06) // Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 8.

[9] Постановление ЕСПЧ от 23.10.2014 по делу «Мела (Mela) против России» (жалоба № 34044/08)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 11.

[10] Постановление Европейского суда по правам человека от 28.11.1984 «Расмюссен (Rasmussen) против Дании»// Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 1.- М.: Норма, 2000. С. 476 — 481.

[11] Постановление ЕСПЧ от 16.01.2014 «Дело «Щиборщ и Кузьмина (Shchiborshch and Kuzmina) против Российской Федерации» (жалоба № 5269/08)// Прецеденты Европейского Суда по правам человека, 2014, № 1 (01).

[12] Постановление ЕСПЧ от 31.07.2014 по делу «Немцов (Nemtsov) против России» (жалоба № 1774/11)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 8.

[13] Постановление Европейского суда по правам человека от 18.06.1971 «Де Вильде (de Wilde), ООМС (OOMS) и Версип (Versyp) против Бельгии»// Европейский суд по правам человека. Избранные решения. Т. 1.- М.: Норма, 2000. С. 1 — 38.

[14] Постановление ЕСПЧ от 13.03.2014 по делу «Старокадомский (Starokadomskiy) против России» (жалоба № 27455/06)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 5.

[15] Постановление ЕСПЧ от 03.07.2014 по делу «Дубинский (Dubinskiy) против России» (жалоба № 48929/08)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 8.

[16] Постановление Европейского суда по правам человека от 06.04.2000 «Дело «Лабита (Labita) против Италии». Документ опубликован не был. [Электронный ресурс] сервер Европейского суда по правам человека, режим доступа: http://www.echr.coe.int.

[17] Постановление ЕСПЧ от 28.11.2013 «Дело «Тараканов (Tarakanov) против Российской Федерации» (жалоба № 20403/05)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 8.

[18] Постановление ЕСПЧ от 16.10.2014 по делу «Эдуард Шабалин (Eduard Shabalin) против России» (жалоба № 1937/05)// Бюллетень Европейского Суда по правам человека, 2014, № 11.

11.

доктор юридических наук, профессор Д.И. Аминов

Сложившуюся в нашей стране систему правосудия сегодня сложно признать адекватной и справедливой. Данные официальной статистики наглядно демонстрируют, что подавляющее число судебных приговоров завершается назначением наказаний, сопряженных с реальными сроками лишения свободы. При этом количество оправдательных приговоров ничтожно мало – 0,3%. Для оправдания сложившейся явно абсурдной ситуации чиновники цинично заявляют, что «столь низкое число оправдательных приговоров является результатом высокого качества работы органов предварительного следствия». Отдельные представители правоохранительных ведомств в своих высказываниях идут еще дальше, демонстрируя полный разлад со здравым смыслом. По их мнению, оправдательные приговоры наносят непоправимый урон имиджу государственной власти. А сам оправданный якобы уже не в состоянии социализироваться в обществе. В итоге напрашивается «людоедский» вывод — не зависимо от того, был ли осужденный виновен в инкриминируемом ему преступлении или нет, для системы правосудия лучше, чтобы это лицо отбыло наказание, назначенное ему судом, в полном объеме.
Основываясь на такого рода гипертрофированных формах представлений о правосудии, становится вполне понятным антигуманный характер деятельности правоохранительных ведомств и судебных органов последних лет. При сложившейся ситуации уже практически никто не может быть гарантирован от «расправы» силами таких ведомств и органов. А известная русская поговорка «от тюрьмы и от сумы не зарекайся» и вовсе приобрела по-настоящему зловещий смысл. Свою безопасность от произвола сегодня не может гарантировать не только рядовой гражданин, но даже лицо, занимавшее высокое должностное положение, но по какой-то причине вдруг выпавшее из иерархической «обоймы». Такое лицо в одночасье теряет свой пресловутый негласный иммунитет, делаясь совершенно беззащитным перед отечественной следственно-судебной властью. При этом, как показывает практика, если в такого рода «прокрустово ложе» попадает сотрудник правоохранительных ведомств, то только в таком случае у данного лица меняются представления об окружающей действительности. При этом меняются они самым кардинальным образом. Как правило, первоначально наблюдается весьма бурная реакция в форме отчаяния и непонимания происходящего, а после этого приходит осознание безысходности. Вот тут и начинается бесконечное сетование на несправедливость.
Стало уже скорее правилом, чем исключением, когда в своей каждодневной профессиональной деятельности оперативный сотрудник полиции, следователь, прокурор или судья руководствуется не фундаментальными правовыми принципами и предписаниями закона, а сугубо узковедомственными интересами. Однако еще к большим и весьма опасным для граждан последствиям приводят случаи, при которых названная категория должностных лиц руководствуется собственными корыстными интересами и такими же интересами их непосредственных руководителей. При всем отмеченном, несмотря на строго адресный запрет законодателя совершать различного рода злоупотребления в сфере отправления правосудия, а также наличие весомой уголовной ответственности за такого рода деяния, названная категория «блюстителей закона» нередко прибегает к: злоупотреблению должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ); превышению должностных полномочий (ст. 286 УК РФ); незаконному задержанию, заключению под стражу или содержанию под стражей (ст. 301 УК РФ); принуждению к даче показаний (ст. 302 УК РФ); провокации взятки, коммерческого подкупа либо подкупа в сфере закупок товаров, работ, услуг … (ст. 304 УК РФ). В то же время к числу наиболее циничных и распространенных преступлений следует отнести фальсификацию доказательств и результатов оперативно-разыскной деятельности (ст. 303 УК РФ). Как показывают многочисленные независимые исследования, такого рода фальсификации стали неотъемлемой частью деятельности сотрудников оперативных служб полиции и органов предварительного следствия. Чаще всего такие деяния осуществляются при сборе материалов по делам о взяточничестве, хищениях в форме мошенничества, присвоениях или растратах. А различного рода фальсификации по уголовным делам, возбуждаемым по признакам незаконного оборота оружия (ст.ст. 222, 222.1) или незаконного оборота наркотических средств (психотропных веществ) — ст.ст. 228-228.4 УК РФ, сегодня и вовсе стали скорее правило, чем исключением.
Все перечисленные и иные виды преступлений, совершаемых представителями упомянутых ведомств в отношении граждан, к сожалению, далеко не всегда становятся предметом уголовного расследования. Отмеченное чаще всего зависит от того, имела ли или нет место бескомпромиссная и непримиримая позиция стороны защиты по соответствующему уголовному делу. Вполне очевидно, что если адвокат и его подзащитный в том или ином случае избирает сугубо пассивную (соглашательскую) позицию, опасаясь конфликтовать с сотрудниками органов дознания и/или следствия, «закрывая глаза» на те или иные нарушения Закона, то результат такой линии поведения вполне предсказуем. Пассивная позиция стороны защиты указанной категорией должностных лиц (дознаватель, следователь, прокурор и судья), как правило, воспринимается, с одной стороны, как молчаливое признание вины подследственным, а с другой — как правомерность собственных выводов и процессуальных решений по соответствующему уголовному делу.
Вся трагичность и недопустимость сложившейся ситуации, «перемалывающей» судьбы тысяч и тысяч граждан, попавших в горнило такой системы, заключается в том, что, несмотря на существенные различия в функциях и задачах оперативного сотрудника полиции, следователя, прокурора и судьи, эти должностные лица выступают «единым фронтом». При этом в обязательном порядке прослеживается сугубо обвинительный уклон. В конечном итоге явные нарушения Закона и даже фальсификация доказательств чаще всего остаются без внимания и должной правовой оценки.
После всех перипетий, с которыми сталкиваются подследственные и их близкие в ходе многомесячного предварительного следствия, эти лица живут только надеждами на суд. Полагая, как им кажется — справедливо, что весь этот абсурд и беззаконие прекратит судебный орган. При этом считая, что именно суд вникнет в сущность произошедшего и даст этому событию объективную оценку. А сам подсудимый будет признан невиновным. К большому сожалению, практика свидетельствует о совершенно иных перспективах подавляющей части судебных разбирательств. Как правило, суд, причем уже с первых минут ознакомления с материалами уголовного дела, автоматически становится на сторону представителей обвинения, не утруждая себя объективным рассмотрением уголовного дела и все свои усилия направляя на то, чтобы в полной мере подтвердить выводы следователя. На фоне отмеченного уже не кажутся фантастичными многочисленные свидетельства того, что текст обвинительного заключения или обвинительного акта, ранее подготовленный сотрудником органа дознания или следователем, судьей попросту переносится в текст своего приговора посредством флэш-накопителя, «заботливо» предоставленного аппарату суда упомянутыми следователем или дознавателем. И действительно, зачем судье утруждать себя оценкой показаний в суде, если они уже имеются в электронном виде. Вот и «перекочевывают» эти свидетельства в приговор с теми же орфографическими и стилистическими ошибками. А предварительное следствие тем временем так «ненавязчиво» подменяет собой следствие судебное.
Что же можно противопоставить указанной бесчеловечной системе? Как защитить гражданина от произвола? Каким образом обеспечить права и законные интересы человека и гражданина? Вполне очевидно, что ответ на указанные и иные вопросы может быть только один — обеспечить такую защиту возможно только средствами, которые в полной мере соответствуют предписаниям закона.
Конечно же, обеспечение правовой защиты зависит от целого ряда условий. Однако несомненным является то, что наиболее эффективной такая защита является: во-первых, если профессиональную юридическую помощь оказывает по-настоящему опытный, целеустремленный и не идущий ни на какие «закулисные» соглашения со следствием и судом адвокат; а, во-вторых, если такая помощь оказывается уже при самых первых признаках внимания к соответствующему лицу со стороны правоохранительных органов.
В последние годы все больший и больший правозащитный эффект приобретают правовые заключения, подготовленные специалистами, имеющими не только большой практический опыт работы в системе правоохранительных органов, но и высокую научную подготовку, иллюстрируемую, как правило, ученой степенью доктора юридических наук и званием профессора. Эти специалисты привлекаются для детального исследования и оценки фактического содержания материалов уголовных дел. Такого рода комплексные исследования проводятся через призму: требований норм УК РФ на предмет правильности или ошибочности официальной квалификации, представленной в уголовном деле; сложившейся судебной практики, отражаемой в постановлениях пленумов Верховного Суда РФ; предписаний норм уголовного процесса и Закона об Оперативно-розыскной деятельности в части соблюдения сотрудниками полиции и следственного комитета установленных Законом требований и процедур по сбору материальных свидетельств с точки зрения допустимости или недопустимости этих свидетельств в качестве доказательств в суде.
Выводы специалистов по заключениям, инициированным стороной защиты, в последние годы приобрели существенное значение в части эффективной защиты граждан. Указанное произошло в силу дополнений и изменений, внесенных в апреле 2017г. в ряд норм уголовно-процессуального законодательства (п. 3 ч.1 ст.53, ст. 58, ч.3 ст. 86, п.3.1 ч.2 ст. 74 УПК РФ), а также подготовки и опубликования Постановления Пленума Верховного Суда РФ №51 от 19 декабря 2017г. (п.п. 16-18), являющихся обязательными для исполнения судами. В соответствии с названными нововведениями заключения специалистов стали полноценными доказательствами по уголовным делам. По своей силе они уравнялись с актами экспертиз, проводимыми на основании постановлений следователя или судьи. И наконец, нельзя не обратить внимание на то, что заключение специалиста позволяет адвокату более основательно выстроить свою тактику и стратегию защиты подсудимого в суде.
И наконец, еще один немаловажный аспект затронутой проблемы. Следует ли отказываться осужденному и его близким от доказывания невиновности, если уголовное дело в отношении данного лица уже прошло все стадии, включая рассмотрение дела судами первой, апелляционной, кассационной инстанций и даже Верховным Судом РФ?
Не вызывает сомнений тот факт, что борьба за честное имя осужденного, претерпевшего все названные перипетия, не должна завершаться. Даже в условиях столь волюнтаристской системы правосудия имеется множество примеров пересмотра уголовных дел и оправдания невиновных. Причем не только в тех случаях, когда лицо было осуждено и отбывает наказание, но и когда названное лицо такое наказание уже отбыло.
Применительно к указанным случаям речь идет об организационно-правовом механизме, предусмотренном уголовно-процессуальным законодательством, который касается пересмотра уголовного дела вследствие новых или вновь открывшихся обстоятельств. В частности, в ст. 415 УПК РФ законодатель предусмотрел поводы, основания и процессуальный порядок отмены приговора суда. В соответствии с предписаниями упомянутой нормы, право возбуждения производства ввиду названных обстоятельств принадлежит прокурору, за исключением случаев, когда такое решение принимает Председатель Верховного Суда РФ в пределах компетенции, установленной ч. 5 ст. 415 УПК РФ.
Поводами для возбуждения производства ввиду новых или вновь открывшихся обстоятельств могут быть сообщения граждан, должностных лиц, а также данные, полученные в ходе предварительного расследования и судебного рассмотрения других уголовных дел.
В соответствии с действующим законодательством, правом рассмотрения дел по новым и вновь открывшимся обстоятельствам наделены: Верховный Суд Российской Федерации, кассационный суд общей юрисдикции, апелляционный суд общей юрисдикции, Верховный суд республики, краевой (областной) суд, суд города федерального значения, суд автономной области, суд автономного округа, а также военные суды.
Федеральным конституционным законом от 29.07.2018 № 1-ФКЗ «О внесении изменений в Федеральный конституционный закон «О судебной системе Российской Федерации» в рамках действующей системы российских судов созданы структурно самостоятельные кассационные и апелляционные суды общей юрисдикции. В соответствии с названным законом, созданы девять кассационных и пять апелляционных судов общей юрисдикции. Данное нововведение призвано обеспечить максимальную независимость и самостоятельность судов при рассмотрении апелляционных и кассационных жалоб, а также повысить эффективность правосудия.
И самое значимое в указанном случае — это то, что деятельность этих судов не будет осуществляться в том же субъекте Российской Федерации и, тем более, в том же суде, в котором дело рассматривалось в первой инстанции. По замыслу инициаторов данной законодательной новеллы, именно такое «раскассирование» должно обеспечить независимость и самостоятельность судов. Все вышесказанное в полной мере касается рассмотрения дел по новым и вновь открывшимся обстоятельствам.
Из отмеченного следует, что при наличии новых и вновь открывшимся обстоятельствам, установленных, к примеру, адвокатом в ходе его адвокатского расследования, такого рода сведения открывают широкие возможности для инициирования процедуры отмены ранее вынесенного судом неправосудного приговора и рассмотрения этого дела судебными инстанциями, уполномоченными на такое рассмотрение, заново.